Метагалактика Юрия Петухова

Журнал «Приключения, Фантастика» № 3 (1994)

Литературно-художественный журнал

Сергей Зяблинцев

Охотники за вампирами

Роман ужасов

Глава первая. Нечистая сила

Филипп лежал на лавке в предбаннике, пахнущем душистым березовым листом и смотрел в ночной проем распахнутой двери. Честно говоря, после такой великолепной жаркой бани, после парки с частым поддаванием мятного кваску в печку, думать не хотелось ни о чем. Усталое тело отдыхало, впитывая в себя предгрозовую свежесть июльской ночи. Издалека доносились гулы, и дверной проем озарялся синими вспышками зарниц. В ночном безветрий начинал потягивать прохладный, пока еще слабый ветерок.

На душе студента было хорошо. Почти весь этот жаркий день Филипп добирался по сельским дорогам с железнодорожной станции до деревни, где уже несколько дней поджидали его соскучившиеся по нему бабушка и дедушка.

Лежа в блаженном расслабленьи, Филипп как бы заново испытал те волненье и радость, которые охватили его при встрече…

А гроза надвигалась. Молнии уже полосовали небо над садом, окружавшим баню. Вот слепящая стрела вонзилась совсем рядом с баней. Обрушился гром. Оглушенный громовым обвалом, студент на мгновенье закрыл глаза, а когда открыл их, то ахнул от изумленья. В дверях стояло, всё содрогаясь в голубых переливах света, странное мерцающее существо.

– Кто ты? – прохрипел студент внезапно пересохшим горлом.

По существу побежали судорожные световые наплывы, а затем от него протянулась мерцающая полоса, коснулась Филиппа, и юноша понял ответ.

– Я – душа Ван-Хейлена, – сообщило странное существо.

– А где же сам Ван-Хейлен? – машинально пробормотал Филипп.

– В огне… – был ответ.

– В каком огне? – воскликнул студент.

– В вечном и неугасимом, – объяснило существо, содрогнувшись так, как будто его душили рыдания.

– А зачем я тебе? – пораженно спросил юноша.

– Ты должен помочь нам с Ван-Хейленом, – сообщило существо.

– Каким же образом? – все больше и больше поражаясь происходящему, спросил Филипп.

– Слушай внимательно, – попросило существо. – У меня всего несколько минут. Меня ждут там, где огонь, чтобы мучить вместе с Ван-Хейленом. Но ты можешь помочь. Ты знаешь о потустороннем мире и можешь попросить за нас перед тем, Кто дерет когтями в огне.

Студент почувствовал, что волосы на его голове встают дыбом. Это было поразительно. Странное существо знало О его занятиях в лаборатории оккультных наук. А ведь об этих занятиях и об этой лаборатории вообще никому не полагалось знать кроме нескольких посвященных!

– Слушай… – опять попросило существо.

– Слушаю, – эхом откликнулся студент.

* * *

Мой хозяин, Ван-Хейлен, родился в старинной дворянской семье в Нидерландах. Детство его прошло в родовом поместьи. Это был старинный красивый замок с множеством замысловатых коридоров и лестниц. Кругом замка было море цветов, а под замком был-глубокий подвал. С раннего детства няньки пугали ребенка этим подвалом, запрещая даже близко подходить к зарешеченному окошку, едва черневшему из густого бурьяна у стены своим страшным слепым бельмом. Когда ребенок проходил мимо этого места, он как-то странно вздрагивал, и лицо его искажалось. Потом он начал бродить по ночам. Он утверждал, что из подвала кто-то за ним наблюдает и хочет схватить. Спохватившиеся няньки стали успокаивать его, высмеивая осаждавшие ребенка страхи. – Но я, его душа, знала, что это действительно так. Это был страшный нечеловеческий взгляд, взгляд существа не нашего мира.

Под действием этого взгляда ребенок перестал спать по ночам. Часто в забытьи он вскакивал с постели и ходил по ночным коридорам замка, хрипло спрашивая про какую-то дверь, за которой его ждет Ночной Дедушка. Я замирала от страха ври этих словах, но, подчиняясь какому-то странному любопытству, стремилась к встрече с тем неведомым, что поджидало нас.

На дверь эту мальчик наткнулся совершенно неожиданно, как всегда и происходит самое страшное в жизни. Десятки раз он проходил мимо, не замечая ее, а она была рядом и ждала его, ждала терпеливо и жадно, как паук караулит свою добычу, чтобы выпить ее кровь. Дверь эта скрывалась в глубокой нише, под лестницей, и вела как раз в ту самую подвальную комнату, которая так пугала и притягивала нас с мальчиком.

Внезапно, в полночь, мальчик споткнулся на ровном месте, проходя мимо двери и, падая, толкнул ее плечом. Дверь неожиданно распахнулась, словно приготовленная заранее, и втянула мальчика, как воронка. Он потерял сознанье, очнулся уже другим и в другом мире. Прежний мальчик исчез навсегда. Вместо него появился зверье плененной душой.

– Что же случилось за этой проклятой дверью?! – воскликнул студент, чувствуя, как катится куда-то его смятенное сердце.

– Там был ад, – спокойно ответила душа Ван-Хейлена.

– Но я-то как же очутился в этой истории?! – воскликнул Филипп, чувствуя, как идет по спине холодный озноб.

– Ты очутился в ней несколько дней тому назад, ровно в полночь, во время опыта по вызыванию душ из загробного мира. Помнишь, как странно замещало твое магическое зеркало? Там была я. Я пришла из огня на твой зов и на запах орхидей, стоявших в кувшине на столе лаборатории. Без орхидей я еще смогла бы противиться твоей воле и силе твоих заклинаний, ибо ты еще не овладел до конца этим тайным искусством, за которое расплачиваются вечным огнем. Но запах орхидей победил меня. Ведь вокруг замка цвели именно они.

– Орхидеи, орхидеи, – потерянно бормотал студент, – откуда они взялись в лаборатории? Ведь там никогда никто не ставил цветов.

– Отныне ты связан с нами, – продолжала его странная собеседница. – Ты должен заступиться за нас с Ван-Хейленом перед Ночным Дедушкой. Как это сделать я объясню тебе позже. Через сутки, ровно в полночь, я должна получить от тебя ответ.

– Ответ?! – вскричал Филипп, словно очнувшись от наваждения, – Какой ответ?! Ведь ты всего лишь моя галлюцинация! Ты мой бред, не более!

– Ошибаешься, – послышалось в ответ. – Я есть, я существую. И у меня слишком много способов, чтобы убедить тебя в этом. Но я ухожу. Йорик, дерущий когтями в огне, зовет меня. Через сутки истекает сто лет нашего огненного плена. Нам с Ван-Хейленом даны только эти сутки, чтобы найти просителя за нас. Еще сто лет пытки нам не выдержать. Я ухожу, а тебя будут сторожить. И еще: не вздумай креститься?

После этих слов странный переливающийся контур стал таять и исчез, зато гроза ворвалась в дверь предбанника во всем своем неистовом великолепии. Молнии, похожие на разящие когти, нащупывали баньку и с гулким ревом вонзались в землю вокруг. Подгоняемый непрерывными громовыми ударами, ошеломленный всем происшедшим, студент открыл дверь бани и вошел внутрь, чтобы надеть висящий на стене свой нательный крестик. Тотчас мохнатая могучая лапа жестко схватила его за горло. Задыхаясь, Филипп разглядел, что перед ним стоит страшный приземистый дед, сплошь обросший густой шерстью. Своей лапой с длинными, загнутыми, как у медведя, когтями, он сжимал горло юноше, с угрюмым рычаньем уставившись ему в лицо своими огромными, выпуклыми, лишенными век и ресниц, глазами.

– Я мог бы протащить тебя через щель к повесить твою шкуру над порогом, да не велено хозяевами моими. Думай, парень. Сроку немного.

– Банник! – молнией сверкнуло в голове студента, и он начал бормотать про себя заклинания.

Сразу же лапа, душившая его, ослабела, а старик стал как будто ниже ростом.

– А, так ты колдовать! – угрожающе рявкнул он, но голос его уже потерял былую грозность.

С каждым мгновеньем он уменьшался в размерах и вот совсем исчез, словно его и не было.

Студент стоял, потирая ноющее горло. Его сердце стучало, готовое выпрыгнуть из груди

А душа Ван-Хейлена летела к своему страдающему хозяину, как игла, пронзая темный клубок инобытия. И вот вдалеке, в неизмеримых провалах пространств, заполыхали огни. Здесь царил только нестерпимый, немыслимый жар, здесь была только одна музыка: крик жгучей боли, рвущийся из запекшихся губ. Но все покрывал могучий нечеловеческий рев: это свирепый Йорик драл когтями свои жертвы и смеялся от удовольствия.

Душа, как штопор, ввинтилась в исхудалое костлявое тело, подвешенное на крюк, и тело, очнувшись, застонало от боли.

– Плачь, Ван-Хейлен, тебе не выйти отсюда! – протянулся в сторону тела огромный пылающий коготь, и языки пламени затанцевали под пятками несчастного.

* * *

А душа в корчах нестерпимой боли снова переживала тот давний час своей погибели.

В той проклятой комнате, за дверью, не было никого, и все же кто-то был. Он ходил, хрипло дышал и приглядывался к ним. Внезапно он, неведомый, вошел в душу мальчика. Это было, как удар ножом из-за угла. Мальчик упал, словно подкошенный.

Долго он лежал в глубоком обмороке, а в это время она, его человеческая душа, терпя нечеловеческое страдание, боролась с тем неведомым, что властно входило в нее и брало в свою железную власть. Тщетная борьба! Она была покорена и закована в цепи послушания страшной, неведомой и вездесущей силой, которая срывается до поры до времени в забытых склепах, темных, покрытых плесенью подвалах, запутанных в потаенных уголках человеческой души и, вырвавшись, поражает без промаха.

Душа была побеждена, и эта победа отразилась на мальчике. Черты лица его вытянулись и заострились, рог запал в мучительной усмешке, обнажая острые зубы. Потом он встал, но это был уже не он. Неведомое и страшное вошло в него.

Вскоре мальчик стал быстрее расти, так быстро, что окружающие поражались.

А потом стали умирать его няньки, одна за другой. Их находили в разных местах замка с прокушенными сонными артериями. Как сказал вызванный детектив, вскоре и сам погибший точно также, следы зубов были везде одинаковы. А Ван-Хейлен в это время жаловался на зубную боль и ходил с подвязанной щекой.

* * *

Под слепящими вспышками молний Филипп, пошатываясь, добирался через сад к дому. Дождь хлестал по его лицу, освежая в мозгу горячий клубок спутанных мыслей.

Филиппу впервые стой поры, как он дал согласие Профессору обучаться в его лаборатории оккультных наук, было страшно. В голове его металась фраза, услышанная из запекшихся кровью губ одного долго и тяжко умирающего чернокнижника: – Никогда не заигрывай с чертом… – Даже в агонии он хрипел эту фразу. Филипп содрогнулся, вспомнив его мученья и безысходную муку взгляда. Но раскаиваться теперь было уже поздно. Он находился под невидимым наблюдением темных сил.

Чтобы проверить это, он сложил пальцы щепотью и сделал попытку перекреститься. И тотчас сучок яблони, под которой он проходил, больно кольнул его около сердца. Это было предупреждение. За ним наблюдали. Он был под контролем неведомого.

Войдя в дом, Филипп прежде всего бросил тревожный взгляд на настенные часы с кукушкой. Они показывали приближение полночи. Горница была пуста, лишь на столе потел недавно вскипяченный самовар и Стойло большое блюдо с пирогами. Видимо, дед с бабкой ушли спать в полога в сенцах, устав дожидаться его из бани.

Филипп сел за стол и налил себе чаю. Сердце щемило какое-то тяжелое, тягучее, мучительное и вместе с тем сладкое чувство. Такое чувство появляется у человека, когда ему грозит смертельная опасность. Во всем окружающем его в доме, а особенно в тенях, густо залегших по углам, притаилось и терпеливо выжидало неведомое.

Вдруг часы зашипели и стали отбивать полночь. Но вместо кукушки из часов выпрыгнуло бледное вытянутое лицо с мертвыми остановившимися глазами.

– Кто ты? – пораженно вскричал Филипп.

Биологические часы, незримо работающие в мертвом теле дона Хуана, фиксировали неуклонное приближение полночи.

Труп его лежал в старой сровнявшейся с землей могиле на древнем и забытом монашеском кладбище, которое пятый век зарастало горючей травой под палящим небом Испании, Могилы провалились в густом бурьяне, полуразвалившиеся склепы покрыли паутина и плесень. Здесь было наиболее безопасное место для Председателя международной ассоциации вампиров, дона Хуана. Здесь он отдыхая после своей трудной еженощной работы по расширению рядов этого древнего и мало знаемого людьми сообщества. Впрочем, в последние недели в округе стало как-то неспокойно. Деревья, растущие около могилы, передавали дону Хуану по своим корням информацию о том, что рядом с кладбищем несколько раз появлялись люди с рамками в руках. Они упорно что-то пытались вычислить, напасть на некий след. И дон Хуан знал, чей след они ищут…

Это были детективы-экстрасенсы, пытающиеся вычислить местоположение зловещего объекта при помощи своих биоэнергетических рамок. Они были встревожены всплеском вампиризма в Испании и других частях мира. Сведения эти держались в тайне правительствами, но специальный отряд экстрасенсов уже начал свои поиски руководящего центра невидимого сообщества.

– Проклятый Ван-Хейлен! – скрежетал зубами дон Хуан, задыхаясь от ярости в долгие дневные часы, которые он был обречен лежать в своем черном, железном, вечном ящике, с нетерпением дожидаясь, пока полночь освободит его. – Предатель! Каково-то тебе у Йорика с его коготками! Если бы не ты, мы до сих пор были бы надежно законспирированы.

Но время продолжало свой неостановимый бег, и биологические часы в теле дона Хуана показали полночь. Деревья зашевелили корнями, подталкивая гроб вампира, и дон Хуан почувствовал вдруг необычный прилив сил. Ведь сегодня была ночь полнолунья и ровно через десять минут он должен был уже сидеть в своем председательском кресле на чрезвычайном заседании Правления своей ассоциации.

Он произнес короткое каркающее слово, и крышка гроба, поднимая навалившийся на нее двухметровый слой земли, медленно пошла вверх. Мочила отверзлась.

Вампир выпрыгнул из нее и огляделся. Густые тени тревожно колыхались на треснувших от времени плитах забытых гробниц. Ярко светила огромная, багряная, как кровь, луна. Глядя на нее, дон Хуан сладко облизнулся и щелкнул зубами. Он вспомнил студентку, которую укусил несколько ночей тому назад, спящую, незаметно проникнув к ней в спальню.

– Надо бы навестить ее, – мечтательно подумал дон Хуан. – Познакомиться… Вирус вампиризма уже должен начать действовать в ее крови. Из этой девушки получится в будущем неплохая секретарша.

Он выбросил вверх худую руку с длинными отросшими ногтями и сотворил ладонью в воздухе странный знак. Тотчас он стал уменьшаться в размерах, и вскоре с того места, где стоял вампир, стремительно взвился в воздух нетопырь и помчался в западном направлении.

* * *

Он летел над ночной землей и видел восходящее от нее грешное марево людских снов.

Пронзительно щебеча, кидались в погоню друг за другом наголенные виденья лесбиянок, пламенные сны верных супруг, полные неиспытанных непотребств и извращений, искали партнеров в вывихнутом горячечном мире холостяцких снов.

Смрадным облаком, пахнущим разложением, восходили в небо сны некрофилов. Дон Хуан купался в этой ласкающей его ауре. Внезапно он резко задержал свой полет и камнем ринулся вниз к городскому кварталу. С наслаждением наблюдал он, прилепившись к карнизу крыши небольшого особняка, как сомнамбулически-отрешенно изгибавшаяся во дворе в потоке лунного света девушка вдруг оскалила зубы, встала на четвереньки и протяжно завыла на Луну.

– Вирус действует, – удовлетворенно подумал вампир. – Жаль, что некогда познакомиться. Заверну к студенточке на обратном пути. И он снова темной стрелой взвился ввысь.

Глава вторая. Красное по черному

Заседание Правления международной ассоциации вампиров было в самом разгаре. Подводились итоги деятельности за истекший месяц, намечались новые планы.

Осклизлые стены старого склепа глухо вторили речам собравшихся. Сиденьями служили вынутые из ниш трухлявые, скрепленные ржавыми обручами, гробы. Лица сидящих на них были бледны особой бледностью, присущей выходцам с того света. В резком контрасте с мертвенной бледностью были губы, полные, кроваво-красные, изредка обнажавшие острые белые резцы клыков.

Здесь были представители тайного сообщества из крупнейших стран мира, неумолимо, подтачиваемые вирусом вампиризма. Результаты деятельности

ассоциации были более чем удовлетворительны: вирус распространялся по планете со скоростью торнадо.

Но, как говорится, на каждую бочку меда найдется ложка дегтя. Вот таким резким диссонансом к победным реляциям прозвучало выступление руководителя разведки ассоциации, Ликантропа.

– Опасайтесь Профессора, – прорычал Ликантроп, нервно хватая вздрагивающими ноздрями затхлый воздух склепа. – Он не дремлет в своей лаборатории. У него недавно появился очень способный ученик во имени Филипп. Ему удалось вступить в контакт с душой Ван-Хейлена, находящегося в третьего блоке ада. Профессор вот-вот выйдет на наш след. Ван-Хейлен может помочь ему в этом.

Дон Хуан нервно поежился при упоминании о Ван-Хейлене и о третьем блоке. Еще бы! Прелести этого блока он испытал на своей шкуре. Если бы не заменивший его Ван-Хейлен, ему бы и по сей день гореть, подвешенным на крюк, слушая страшный хохот свирепого Йорика. А вдруг Профессор сумеет извлечь оттуда Ван-Хейлена? Подмена обнаружится. А ведь святу месту не пустовать! Второй раз ему, дону Хуану, уже оттуда не вырваться. Что же делать? Дон Хуан тяжело задумался, обвода горящим взглядом бледные лица своих соратников.

В это время в углу склепа раздался утробный рев, земля вздыбилась, выпуская из своих недр монстра. Почти весь он состоял из огромной головы, переходящей почти без шеи в короткое, но могучее, покрытое горящей чешуей туловище. Выпуклые рачьи глаза пришельца вспыхивали искрами.

– От Йорика! – загрохотал монстр и, вдруг вспыхнув, растекся по стене склепа огненными буквами.

– Опасность! – читали присутствующие странное пылающее послание. – Профессор добирается до нашего хозяина, Ночного Дедушки. Проблему контакта разрабатывает его ученик, Филипп. Душа Ван-Хейлена рвется помочь им в этом. Я не могу удержать ее в блоке. Ее вызывают из него Силой заклинаний, которые сильнее меня. Дон Хуан! Если твоя подмена обнаружится, меня уничтожат, а ты займешь место Ван-Хейлена. Срочно нейтрализуй Профессора и его помощников. В моем блоке найдется для них место.

Затем буквы потухли и по склепу пошел густой серный запах. Вампиры чихали и зажимали себе носы. Спины их сводил ледяной ужас. Дон Хуан, казалось, чувствовал своими пятками обжигающее пламя адских жаровень. Нужно было действовать! И в голове у него стал складываться спасительный план.

Девушка спала, беспокойно разметавшись по постели и причмокивая во сне губами. Неведомые гены, внедряясь в ее организм все глубже продолжали свою разрушительную работу.

Вдруг все ее существо окатила волна горячей нежности. В ее сон вошел мужчина. Он был высок, бледен и худ. Его взгляд странно светился. Девушке снилось, что он прилег рядом с ней и медленно, вкрадчиво прикасаясь губами, целовал ее в шею, лаская гибкими пальцами ее поднявшиеся груди. Истома заливала ее душу… Внезапно она почувствовала тягучую боль в шее и, застонав, проснулась.

– Опять этот же сон, – досадливо хмыкнула она.

– Это не сон, детка, – услышала она незнакомый мужской голос, и ледяные иголочки прошли у нее по спине.

Она хотела закричать, но на ее рот словно набросили клейкий пластырь. Опять легкий укус в шею, и снова горячая истома подкатила к ее сердцу. Она провела рукой по шее и почувствовала темную горячую струйку. Задрожавшими ноздрями она различила тяжелый ароматный запах, запах своей крови. Тягучее желание заполнило ее с головой. Теперь она знала, чего хотела в последние ночи, мечась, как безумная, по постели. Она хотела крови! И тихо зарычав, освобождаясь от метающей ее новому преображенному существу человеческой сущности, она неистово вонзила зубы в шею склонившегося к ней мужчины.

– Не. так яростно, девочка, не так яростно, – блаженно замурлыкал дон Хуан, давая ей вдоволь насытиться.

И когда она, изнемогшая, отвалилась, он, не спеша, соединил свои губы с ее окровавленными губами в долгом, как смерть, поцелуе…

По ночному европейскому городу, разбрызгивая дождевые лужи, неистово мчался большой черный автомобиль. На заднем сиденьи его молчал, вжавшись в поднятый воротник плаща, большеголовый, похожий на филина мужчина. Его темные очки, озаряемые судорожным светом проносящихся мимо реклам, потусторонне мерцали. В руке он нервно сжимал сломанную биоэнергетическую рамку. Рядом с ним тонула в густой тени высокая, костлявая женская фигура.

Всю эту последнюю неделю руководитель специального отряда экстрасенсов, Жофрэ Бомонд, находился в небывалом душевном напряжении. Пытаясь выйти на след неуловимой организации, которую он преследовал по заданию правительства ряда стран, он почти не вылезал из поездов и самолетов. Жаркое небо Испании обжигало его лицо горячим загаром, нудное марево лондонских дождей нависало над его головой…

Сегодня вечером, в Испании, с ним впервые в жизни произошло нечто до того странное, что он терялся в догадках, пытаясь объяснить этот феномен. Три дня он шел со своим отрядом по горным испанским дорогам, следуя указаниям биоэнергетических рамок, и вдруг невдалеке от заброшенного старинного монастырского кладбища рамки бешено завращались, словно сошедшие с ума. Растерянный Жофрэ почувствовал какой-то мощный поток противодействующей его усилиям энергии, и в его душу впервые закрался страх перед неведомым, которое обладало такой безмерной силой. Экстрасенсы пытались продвигаться дальше, но рамки гнулись и ломались, как спички, в их руках.

Потрясенные экстрасенсы оставили, наконец, свои попытки. Надвигалась ночь, которую они решили провести в полуразвалившихся монастырских Кельях.

Выбитый из колеи происшедшим, Жофрэ лежал без сна в спальном мешке, как вдруг услышал глухой стон, идущий откуда-то снизу, из-под каменных плит. В этом стоне было что-то маняще-нечеловеческое и призывное. Напряженно вслушиваясь, Жофрэ понял, что стонут в монастырском подвале. Испытывая странную покорность подземному зову, Жофрэ, стараясь не разбудить крепко спящих товарищей, вылез из спального мешка, зажег электрический фонарь и стал спускаться по лестнице, ведущей в подземелье.

Через некоторое время луч его фонарика уперся в массивную, покрытую вековым слоем пыли, дверь. Он нетерпеливо толкнул ее. К его удивлению дверь легко открылась. Он вошел и оказался в комнате, всю стену которой занимало тусклое, завешенное паутиной зеркало. Жофрэ уставился в него, чувствуя, как его душу наполняет странное предчувствие.

Внезапно снова послышался призывный стон. Волосы на голове экстрасенса встали дыбом, когда он понял, что стон идет из зеркала. Там, в зеркальных глубинах, замерцал огонек свечи. Прямо на Жофрэ шел из зазеркалья труп женщины. В руке ее была зажженная свеча. На шее и лице явственно проступали отвратительные следы тления. Жофрэ хотел бежать, но ноги его словно приросли к полу. Стеная, труп подходил к нему все ближе и ближе. Ноги Бомонда подкашивались… Внезапно он почувствовал на своей ладони холодную руку трупа. Мертвая женщина резко рванула его к себе, и почти потерявший сознанье экстрасенс шагнул прямо в зеркало. Зеркальная поверхность раздвинулась, как вода, поглощая его.

Прошло несколько мгновений, и Жофрэ понял, что он жив. Увлекаемый трупом, который не переставал издавать стоны, он шел по коридору, уходящему в бесконечность. Пламя свечи странно плавилось в зеркальных дверях по обе стороны коридора. Внезапно труп толкнул одну из них.

Перешагнув порог, Бомонд застыл, оглушенный ревом несущихся мимо автомобилей. Он стоял на освещенной рекламами улице большого города. Шел дождь, и Жофрэ невольно втянул голову поглубже в воротник плаща. Труп по-прежнему цепко держал его за руку своими ледяными пальцами. Внезапно труп поднял свободную руку и остановил проезжавшее такси. Усталый шофер, не обращая никакого внимания на странный вид клиентов, открыл им заднюю дверь.

Толкнув Бомонда на заднее сиденье, труп уселся рядом с ним. Затем он низким глухим голосом назвал шоферу адрес, и они покатили. Тут только экстрасенс заметил, что судорожно сжимает в руке сломанную биоэнергетическую рамку…

Машина плавно затормозила и встала в узком переулке, утонувшем в ядовито блестящей под дождем листве тополей. Слева от машины возвышалась высокая каменная стена.

– Не пойму, что вам надо в такой час на кладбище? – равнодушно сказал шофер, протягивая руку за деньгами.

Страшная соседка Бомонда ухмыльнулась и достала из рукава рваного платья что-то металлически звякнувшее.

Внезапно она резко привстала, накинула на шею шоферу тонкую стальную цепочку и с неожиданной силой стянула оба конца. Шофер выгнулся и захрипел; схватившись обеими руками за душившую его цепочку. Жофрэ увидел в зеркале над ветровым стеклом, как вылезли из орбит глаза шофера. Затем тело его обмякло, и он отвалился на сиденье, вывалив изо рта прикушенный язык…

– С этим покончено, – порадовалась спутница Жофрэ, и, открыв дверцу машины, выволокла экстрасенса наружу.

– Иди, – хрипло приказала она, и обезволевший Бомонд послушно пошел рядом с ней к воротам кладбищенской ограды.

Нетопырь, наблюдавший за ними, притаившись в густой листве тополя, резко пискнул и понесся впереди них…

Жофрэ очнулся от оцепенения и обнаружил себя прячущимся за большой гранитный памятник невдалеке от свежей могилы.

– У нас еще есть немного времени, и я хочу тебе кое-что сказать, – произнес труп, уставясь ему в лицо свинцовыми глазами. – Сейчас тебе придется прикончить здесь одного человека, которого зовут Профессор. Он руководит в этом городе лабораторией, которая очень мешает моему хозяину. У этого Профессора была когда-то очень красивая жена. Она была тихой богобоязненной женщиной и не хотела участвовать вето исследованиях, но он насильно заставил ее заниматься этим и сделал своей ассистенткой в опытах но вызыванию душ умерших.

Однажды в полночь его выманила из лаборатории под каким-то предлогом на несколько минут подкупленная нами помощница, а жене, проводившей опыт и оставшейся одной, удалось вызвать душу мужчины по имени дон Хуан, умершего больше ста лет тому назад. Внезапно тонкий контур его души исчез, а женщина почувствовала на своем теле чьи-то властные руки. Темная страсть к незнакомцу вдруг вошла в ее сердце, и она отдалась ему прямо на столе лаборатории. Удовлетворив ее вожделение, он внезапно припал к ее шее и нежно укусил.

Затем пришелец растаял, как мираж, а женщина занемогла и через три дня умерла. Профессор поседел от торя на похоронах. Но глубокой ночью дон Хуан раскопал могилу и сделал свою подругу зомби. С тех пор она стала его верной спутницей.

На следующий день после похорон Профессор наткнулся на пленку, заснятую спрятанной в стене лаборатории видеокамерой, и все понял. Он кинулся на кладбище и раскопал могилу, но обнаружил лишь пустой a?ia. С этого времени все свои силы Профессор бросил на нахождение разрушившего его жизнь вампира. И сейчас он близок к успеху.

Пораженный услышанным, Бомонд молчал, уставившись в загоревшиеся диким огнем глаза трупа.

– Но жизнь Профессора подтачивает один тайный недуг, – продолжала зомби, нервно кривя полуистлевшие губы. – Впервые догадался о нем руководитель нашей разведки, Ликантроп, долгое время наблюдавший за Профессором. Ликантроп заметил, что Профессор не пропускает похорон женщин, умерших молодыми, которые по внешности напоминают его жену.

Вот на этом мы его и поймали! Три дня назад в газетах появилась фотография трагически погибшей молодой женщины, как две капли воды похожей на жену Профессора. Сегодня были похороны. Мы не прогадали. Профессор присутствовал на похоронах. Гроб, разумеется, был закрыт. Ведь он пуст. Ii Профессор не догадывается об этом.

А сейчас тихо… Вот – вот должен появиться гость…

Труп прижал палец к губам и потянул Жофрэ за руку, пригибая его к траве. В мертвой тишине, нарушаемой лишь шорохом дождя особенно неприятно-резко захрустел известняк под ногой неожиданно появившегося человека. Лицо его было в густой тени от низко надвинутой на глаза широкополой шляпы. На его плече, нахохлясь сидел ворон. В руке человек нес большой заступ.

Жофрэ взглянул на светящийся циферблат своих часов. Накатывалась полночь.

Профессор аккуратно посадил ворона на ограду могилы, а сам начал энергично работать заступом.

– Пора – прошептал труп, и Жофрэ почувствовал в своей ладони что-то холодное и твердое.

– Это бритва, – пояснила зомби. – Бей в шею изо всех сил и резко выдергивай.

– Я не могу, – простонал, покрываясь ледяным потом, Бомонд. Труп схватил его за подбородок и уставился ему в глаза горящим взглядом. Жофрэ почувствовал, как каменеет его сердце. В него вошла твердая чужая воля.

– Иди. – тихонько толкнул его труп.

Профессор уже врылся в землю по самые плечи, когда Бомонд бесшумно подкрался к нему. Твердо упершись коленом в суглинок экстрасенс стал заносить руку с бритвой В это время встревоженно каркнул увидевший Бомонда ворон. Профессор, бросив копать, начал медленно поворачивать голову к Жофрэ.

Глубоко вздохнув, Бомонд наотмашь резанул Профессора по шее. Раздался хрип, тело Профессора дернулось и стало оседать на дно могилы, на крышку уже почти раскопанного гроба. Подоспевшая зомби выхватила из кармана Жофрэ электрический фонарь и осветила внутренность могилы.

Профессор лежал на спине с перерезанной сонной артерией, из которой пульсирующим фонтаном неумолимо било красное и, вкрадчиво журча, растекалось по черному…

Зомби спрыгнула в могилу и, набрав полные пригоршни крови, жадно лакала ее. Над ними с победным пронзительным криком метался нетопырь.

* * *

После истерического вопроса-вскрика Филиппа тонкие губы на мертвом лице словно бы расклеились и выпустили слова, от вторых веяло холодом потустороннего: – Я тот, кто тебе нужен. На земле меня звали Гланом, а там, где огонь, имя не имеет никакого смысла. Я загремел туда вместе с Ван-Хейненом. Но мне удалось выслужиться перед Йориком и избавиться от физических мучений. Он сделал меня надзирателем третьего блока и доверяет мне. Но в Испании живет моя правнучка, Тереза, с которой проклятый дон Хуан недавно сотворил нехорошее дело: он угасил ее и вовлек в свои дела. Я бы очень хотел, чтобы вы спасли ее от нечисти и вернули к людям. Ведь это ее ежедневные молитвы смягчили мое положение в аду. Ради нее я готов на все, готов даже устроить побег Ван-Хейнену, если это может вам помочь.

– Согласен! – воскликнул Филипп. В его душе засветился тоненький лучик надежды на удачный исход борьбы с Неведомым, которое еще недавно казалось ему почти непобедимым.

– Хочу сообщить вам также печальную новость, – продолжал пришелец из ада. – Ваш руководитель. Профессор, убит и разворачивать все дело придется вам. Будьте осторожны. Особенно опасайтесь Ликантропа, начальника разведки ассоциации. Когда Ван-Хейлен освободится и придет к вам, постарайтесь его эффективно использовать: он ненавидит дона Хуана. Прощайте!

Лицо Пришельца подернулось туманом и исчезло. Пораженный известием о неожиданной смерти Профессора, Филипп сидел, низко опустив голову.

Внезапно стул под ним подпрыгнул и, как норовистая лошадь, заскакал по комнате. Машинально вцепившись в его спинку, Филипп почувствовал, что держится за чьи-то жесткие курчавые волосы Он сидел на ком-то, крепко обхватив бока неизвестного ногами.

– Я – Ликантроп! – раздался под ним подвывающий голос.

Филипп почувствовал, что цепенеет. А что, если проклятый вампир слышал разговор с Гланом? Тогда все пропало!

К счастью, это было не так. Ликантроп опоздал всего лишь на одну минуту.

Мысленно Филипп сотворил самое сильное изо всех, которые он знал, заклинание.

– Не старайся, дружок! – захохотал Ликантроп. – У меня иммунитет на эти штучки.

С этими словами он выпрыгнул вместе с Филиппом в открытое окно,

– Зато от моей дубины у тебя иммунитета нет! – взревел тяжелый низкий голос, и Ликантроп покатился по траве, сбитый с ног сильным ударом. Филипп отлетел в сторону и сидел, ошарашенно наблюдая происходящее. На Ликантропа наседал Банник, размахивая огромной сучковатой дубиной, и готовился решающим ударом размазать Ликантропа по траве. Но дубинка обрушилась в пустоту Ликантроп, резко откатившись в сторону, взбежал удара.

В тот же миг зазвенела вырванная из ножен тонкая сталь толедской шпаги. Ликантроп сделал выпад и, как куропатку на вертел, насадил орущего Банника на холодное острие. Поток крови брызнул на черный камзол Ликантропа. Банник осел на землю и глухо завыл от боли, корчась на траве. Ликантроп вытер шпагу о траву, вложил ее в ножны, сбросил испачканный камзол и подошел к Филиппу. Схватил его за плечо, он резко крутанул его, сказал протяжное непонятное слово, и они растаяли в предрассветном воздухе.

Банник, оставляя за собой широкий кровавый след, дополз до бани и захлопнул за собой дверь. На деревне закричали петухи.

Глава третья. Побег из тьмы

Бесплотные, они летели над землей, начинающей свой ежедневный побег из царства тьмы. Филипп с удивлением обнаружил, что зрение его необычайно обострилось. Он видел под собой все, до мельчайших деталей.

Черные леса, как дымы, пролетали мимо, заваливаясь вбок на крутых виражах мрачные холмы. Только по этому бешеному калейдоскопу мелькавших пейзажей Филипп ощущал невероятную скорость полета.

Внезапно, пролетая над старым кладбищем, Ликантроп замедлил полет и, дернув за руку Филиппа, камнем ринулся к земле. Снизившись, Филипп увидел, как по кладбищу, оглядываясь и скаля зубы, бежит зигзагом красногубый человек, спасаясь от другого, который гонится за ним, держа наперевес заостренный осиновый кол.

– Наших бьют! – крикнул Ликантроп и, спикировав, сбил шляпу с преследователя. Тот выронил из рук кол и остановился, недоуменно уставившись вверх. Воспользовавшись его замешательством, беглец отвалил камень, скрывающий узкий лаз в осевшую могилу и юркнул под землю. Преследователь подобрал шляпу и выругался, погрозив ему вслед кулаком.

– Спасли собрата! – хохотнул Ликантроп, вновь набирая скорость и увлекая за собой Филиппа.

И снова ветер засвистел в их ушах. Навстречу летящим неслась, сидя верхом на толстом деревянном фаллосе, молодая, ослепительно красивая, совершенно голая женщина. Пролетая мимо, она дружески оскалилась Ликантропу и сделала руками неприличный жест.

– Она видит нас? – удивился Филипп.

– Это ведьма, – небрежно пояснил Ликантроп. – Опять всю ночь распутничала на шабаше. Торопится успеть домой до третьих петухов. Поторопимся же и мы. Скоро покажется солнце.

После этих слов скорость полета еще более возросла, и Филиппу уже ничего более не удавалось разглядеть под собой. Все слилось в сплошной, уносившийся назад вихрь.

Через минуту Филипп понял, что они снижаются. Вскоре их ноги уже твердо стояли на каменных плитах, которыми был вымощен двор старого, заросшего со всех. сторон лесом, замка. Ликантроп протащил своего пленника за руку через двор и распахнул дверь в залу. Прямо у входа висело большое зеркало. В нем Филипп увидел себя и понял, что вновь обрел свое тело. Ликантроп волочил его за руку на середину зала. Филипп едва успел заметить несколько стоявших на мраморных столах трухлявых от времени, массивных черных колод, как вдруг Ликантроп резко толкнул его в грудь, и Филипп свалился в одну из них. В тот же миг Ликантроп подхватил с пола большую тяжелую крышку и навалил ее на колоду. Он щелкнул запором, а сам бездыханно свалился в соседнюю колоду. Где-то далеко за лесом прокричали третьи петухи…

Надзиратель третьего адского блока, оставивший имя Глан на невозвратной земле, не спеша двигался между пытаемых. Периодически всплывали в безграничном по размеру чане головы грешников, чтобы через мгновение снова с воплями уйти в клокочущую смолу. Всплывала и с бульканьем погружалась вновь кудлатая голова Малюты Скуратова. Великий Инквизитор, вынырнув, жадно хватал сожженными губами смрадный воздух, а черти, грубо гогоча, мочились огненной, пахнущей серой струей прямо ему в рот. Демон Мальдорор, так гениально когда-то угаданный Лотреамоном, терзал своего певца, медленно расчленяя и собирая его вновь. Босоногий маркиз де Сад гнался по раскаленным жаровням за вечно ускользающим от него невероятно сдобным и соблазнительным женским задом, а бесы, пританцовывая, плевали кипящей слюной в его мелькающие в нескончаемой погоне за недостижимым отныне наслаждением сожженные пятки. С дикими криками метались на крюках подвешенные под ребра…

Проходя мимо одного из несчастных, надзиратель незаметно приподнял его, отвел крюк из-под ребра в сторону и подцепил его под пряжку ремня, на которой был изображен черный нетопырь.

– Терпи, Ван-Хейлен, – шепнул он в ухо подвешенному. – Я освобожу тебя. Сейчас Йорик пригонит сюда новую партию грешников, и пока их будут распределять, расцепляй пряжку и беги к переправе. А уж справиться с перевозчиком – твоя проблема. Ведь на земле ты отличался редким проворством.

Не смея верить услышанному, Ван-Хейлен дико вытаращился на бывшего соратника, приближаясь своими извивающимися руками к заветной ременной пряжке, и тут же недоверчиво отдергивал их обратно.

А в ад, гонимая огненными бичами прислужников, уже ломилась со стенаниями новая неисчислимая толпа грешников. Отстающих подгонял своим огненным когтем хохочущий в предвкушении новых забав Йорик.

Миг, и все смешалось, нещадно закрутилось неизбывным адским колесом…

– Пора, – шепнул надзиратель Ван-Хейнену, и тот, расцепив ремень, вихляясь и шатаясь на давно отвыкших ступать ногах, бросился вперед. Его заносило вбок, он спотыкался, шарахался из стороны в сторону от нестерпимого жара топок, но упорно продвигался к некому рубежу. Проскочив его, беглец почувствовав, что жар ослаб, и вскоре перед ним предстала закутанная в туман черная гладь мрачной реки. У берега стояла лодка и дремал, прикорнув на корме, седой старик.

– Проклятый Харон, – прорычал Ван-Хейнен в, схватив весло, изо всей силы ударил перевозчика по голове. Но удар только разбудил могучего старика. Он вскочил на ноги. Ван-Хейлен в последней отчаянной попытке обрести свободу прыгнул на него и вцепился зубами ему в руку. Харон бил его по голове кулаком другой руки, но Ван-Хейлен висел, намертво сомкнув челюсти, как вцепившийся во врага бульдог. По его губам текла кровь, издающая серный запах. Постепенно удары кулака прекратились, старик рухнул на берег и заснул.

– Вирус еще не потерял своих свойств. Он действует даже в аду, – подумал беглец и, вскочив в лодку, резко оттолкнулся веслом or берега.

* * *

Поняв, что его закрыли, Филипп не потерял присутствия духа. Он припомнил, что колода лежала на столе неподалеку от края в начал неистово биться и метаться, стараясь сдвинуть ее.

Но все было тщетно. Колода была слишком тяжела. Затравленно дыша, Филипп затих, вытянулся во весь рост и попытался взять себя а руки. Медленно текли часы. Ему было ясно, что вампиры хотят его использовать в своих целях. Только поэтому он еще жив. Может быть, они хотят укусить его и сделать, своим соратником. Нет, никогда! И Филипп снова начал метаться в колоде. Страх удесятерял его силы и в какой-то момент, особенно резко ударившись о боковую стенку, он почувствовал, что колода сдвинулась. Еще несколько отчаянных рывков, и колода грохнулась на каменный пол, расколовшись надвое. Филипп, потирая ушибленный бок, выбрался из обломков и огляделся. Как странно! Солнце в большом окне зала уже клонилось к горизонту. Филипп и не заметил сколько времени он бился с проклятой колодой. Хотя, наверное, и сказывалась разница в часовых поясах. Судя по жаркому, напоенному лесными ароматами воздуху, веявшему в окно, замок находился в теплых краях.

Филипп подошел колодам и попытался заглянуть в одну из них.

– Не делай этого! Это очень опасно! – раздался за его спиной незнакомый голос.

Филипп вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял невесть откуда взявшийся человек, одетый в лохмотья, страшно исхудалый, с глубоко запавшим в провалы глазниц взглядом.

– Кто ты?! – попятился от него Филипп.

– Я – Ван-Хейлен, – ответил гость.

– Ван-Хейлен?! Который горел в огне?! – воскликнул Филипп, не доверяя своим глазам.

– Он самый, – подтвердил недавний мученик. – Я вырвался оттуда и без твоей помощи. Теперь мне нужно отомстить за эти сто лет. Предлагаю тебе заключить союз. Мы найдем главаря вампиров, дона Хуана, и уничтожим его. Заодно я постараюсь заплатить свой долг Глану, помогшему мне бежать. Нужно вырвать из лап дона Хуана правнучку надзирателя.

– Но ведь ты – вампир! – отшатнулся от него Филипп.

– Бывший вампир, – спокойно парировал Ван-Хейнен. – С этим покончено. Я на себе испытал за эти сто лет чем расплачиваются за подобное. Вирус выжжен из меня огненными пытками. У меня во рту остался всего один зуб с остатками яда, благодаря которому я усыпил Харона. Сейчас я вырву его и с прошлым будет покончено.

С этими словами Ван-Хейнен схватил себя двумя пальцами за острый клык и вырвал его из десны. Сплюнув хлынувшую кровь, он брезгливо отбросил or себя зуб и криво улыбнулся Филиппу.

– Вот и все, – сказал он. – Вашу руку, уважаемый.

Филипп пожал протянутую руку и почувствовал, что несмотря на исхудалый вид, Ван-Хейнен еще очень силен.

– Видели бы вы меня сто лет тому назад, – горделиво улыбнулся нидерландец, заметив изумленье Филиппа. – А теперь, маэстро, если тебе не терпится осмотреть этот ящичек, то советую запастись сначала острым осиновым колышком. Ведь отныне мы – охотники за вампирами, а колья – наше незаменимое оружие.

С этими словами Ван-Хейлен схватил прислоненный к рыцарским латам, стоявшим в углу, бердыш и вышел из зала. Вскоре он вернулся с двумя остро обструганными осиновыми кольями.

– Держи, – вручил он Филиппу один из кольев, и они вместе заглянули в колоду. Глазам Филиппа предстал лежащий в колоде труп, одетый в венгерку. Губы трупа были полные и кроваво-красные, глаза закрыты. Казалось, он спал.

– Старый знакомый, – хохотнул Ван-Хейлен, увидев лежащего. – Да, поохотились мы с тобой в былые времена за беспечными путешественниками, друг Дракула. Но всему приходит конец. Вот он пришел и тебе.

С этими словами Ван-Хейлен схватил осиновый кол и вонзил его в сердце лежащему.

Труп вампира издал утробный рев и выгнулся дугой. Черная кровь, запузырившись, окрасила кол. Ощерив рот, полный острых клыков, вампир неистово метался и выл.

– На помощь! – крикнул Ван-Хейлен, и Филипп вонзил свой кол рядом с его колом и изо всех сил налег на конец. Постепенно судороги прекратились, губы вампира побледнели, глазницы запали. Перед ними лежал уже навсегда бездыханный труп.

– Один готов! – открыл боевой счет Филипп. Они направились к соседнему столу, но не успели они подойти, как из источенной временем колоды с воем выпрыгнула женщина и бросилась к двери из зала. Филипп было рванулся в погоню, но Ван-Хейлен удержал его.

– Бесполезно, – пояснил он. – Ее не догнать. Займемся лучше третьим.

– Там Ликантроп! – воскликнул Филипп, указывая на третью колоду.

– Ликантроп?! – взревел Ван-Хейлен, мгновенно приходя в дикую ярость. – Сто лет я мечтал разделаться с тобой. И вот наконец-то я близок к этому!

С этими словами он подошел к колоде и пристально вгляделся в лежащего.

– Да, это Ликантроп, – подтвердил он зазвеневшим от волненья голосом. – Но я не хочу убивать его спящего. Я хочу одолеть его в честном поединке. Я знаю способ его разбудить.

Сказав это, он порезал себе палец о лезвие бердыша и поднес ранку к губам Ликантропа, помазав их кровью. Ноздри вампира затрепетали, он облизнулся и открыл глаза. Тотчас же, как подброшенный пружиной, он выпрыгнул из колоды и схватился за эфес шпаги, висящей в ножнах у него на поясе.

– Будь добр, встань у двери, – попросил Филиппа Ван-Хейнен.

Затем он бросил бердыш и, схватив наперевес осиновый кол, приготовился к смертельному бою.

Ликантроп выхватил шпагу и стал наступать, сделав серию резких выпадов. К удивлению Филиппа Ван-Хейнен легко отбил удары. Словно танцуя, он двигался вокруг противника и, молниеносно вращая колом, сознавал вокруг своего тела сверкающий нимб.

Ликантроп снова бросился вперед. На этот раз ему повезло еще меньше. Резким ударом Ван-Хейлен переломил его шпагу пополам, а следующим выбил рукоятку шпаги из рук вампира. Затем он резким ударом по голове оглушил Ликантропа, и когда тот, шатаясь, попятился, прыгнул на него и свалил на пол. Сев ему на ноги, он занес над Ликантропом кол, чтобы пронзить ему сердце, но замешкался, услышав голос Ликантропа.

– Ты победил, – сказал Ликантроп, – и я хочу перед смертью сказать тебе об одной тайне. Наклонись поближе, мне трудно говорить.

Ван-Хейлен наклонил голову, но Ликантроп, собрав последние силы, вдруг обхватил его руками за шею, притянул к себе и вонзил зубы в горло Ван-Хейнену. Ван-Хейлен взревел и замотал головой, стараясь оторваться от вампира. Филипп кинулся ему на помощь и с размаха ударил Ликантропа по голове колом. Тот со стоном отвалился от Ван-Хейлена. Ван-Хейлен вскочил и в ярости, схватив выпавший у него из рук кол, вонзил его в сердце Ликантропу. Из прокушенного горла Ван-Хейлена хлестала кровь.

– Быстрей, – прохрипел он. – Привяжи меня к стулу, проткни колом, а потом вешай. Иначе мне крышка. Ведь у меня нет иммунитета к вирусу. – С этими слова ми он бессильно свалился на пол.

Филипп лихорадочно заметался по залу в поисках веревки. К счастью он заметил на рыцарских латах пояс, на котором висел меч. Отвязав его, он подбежал к убитому Ликантропу, снял с него портупею с ножнами от шпаги, а затем связал пояс и портупею вместе, сделав на конце петлю со скользящим узлом. Затем он приподнял Ван-Хейлена под мышки, посадил его на стул и привязал за туловище к спинке стула, сняв с себя рубаху и скрутив ее в тугой жгут. Затем он отер рукой пот с лица и взялся за кол. Ван-Хейлен сидел, свесив голову на грудь. Глаза его закатились, из помертвевших губ не вырывалось дыхание.

Филипп глубоко вздохнул, размахнулся и твердо вонзил острие кола в сердце Ван-Хейлену. Глаза Ван-Хейлена отверзлись, и Филиппа обжег дикий, неистовый крик. Ван-Хейлен забился на коле. Черная кровь, пузырясь, лилась на каменный пол. Филипп налегал на кол, пока он с хрустом не вышел из спины Ван-Хейлена. Затем Филипп резко выдернул кол, подтащил стул с Ван-Хейленом к двери, надел петлю на шею своему соратнику и, перекинув веревку через перекладину над дверью, подпрыгнул в воздух и всем своим весом потянул за веревку. Тело Ван-Хейлена взлетело в воздух и затанцевало в метре от пола. Ван-Хейлен дергался, вывалив на грудь красный язык. Вскоре он затих, и Филипп отпустил веревку.

Грянувшись на пол, Ван-Хейлен несколько минут бездыханно лежал на спине. Однако Филипп заметил, что кровь больше не льется из раны на груди Ван-Хейлена, а на губах его то появляется, то пропадает слабое прерывистое дыхание. Внезапно Ван-Хейлен открыл глаза и, шатаясь, встал на ноги.

– Ну вот и все, – сказал он устало.

Затем он шагнул к Филиппу, опустил руку ему на плечо, крутанул его, крутанулся сам, и они исчезли…

* * *

Студентка Тереза умерла через день после посещения ее доном Хуаном. Спешно выехавшие на похороны безутешные родители застали тело дочери уже в морге. Служитель сказал им, что тело Терезы будут анатомировать, а затем выдадут им для похорон. Плачущие родители вернулись в гостиницу и провели остаток дня в телефонных звонках, заказывая отпеванье в церкви, гроб в похоронном агентстве и прочие услуги.

Около полуночи в их гостиничном номере раздался телефонный звонок. Хрипловатый мужской голос в трубке, представившись куафером, спрашивал у них адрес морга, который он забыл по рассеянности. Од говорил, что похоронное бюро заказало ему сделать покойной макияж. Родители сообщили адрес и снова, понурив головы, сели у стола, на котором стояла фотография их дочери.

Опять резко зазвонил телефон. В трубке два мужских голоса, взволнованно перебивая друг друга, спрашивали все тот же адрес…

Служитель морга устало дремал, сидя на старом обшарпанном кресле. Надвигалась полночь, и старинные часы, висящие на стене дежурной комнаты, готовились отметить ее приход хриплым протяжным боем. За окном моросив мелкий и нудный дождь, и брызги его, растекаясь по оконному стеклу, наводили на служителя мрачные в меланхолические мысля о бренности всего земного. Эти мысли усугублялись еще ощущением присутствия в зале за стеной комнаты трупа молодой девушки, привезенного сегодня днем. Сейчас она лежала, голая, отсвечивая мрамором кожи под нестерпимой яркостью тысячеватнных ламп.

Дремота, однако, мало-помалу одолевала сторожа, и голова его начинала свешиваться на грудь. В это время его ушей достиг странный скрежещущий звук, как будто кто-то пилил железом по стеклу. Смотритель сбросил с себя дремоту и подошел к окну. За стеклом бился большой черный нетопырь. Сторож брезгливо поморщился и хотел было пойти дремать дальше, как вдруг его правая рука помимо его воли протянулась и открыла форточку. Нетопырь с пронзительным писком влетел в комнату и закружился под потолком, а затем уселся на часы, сложил крылья, нахохлился и затих. Смотритель уселся обратно в кресло и попробовал заснуть, но неведомая сила не давала ему закрыть глаза и приковывала его взгляд к нежданному гостю.

И вдруг глаза нетопыря, дотоле полузакрытые, раскрылись. Смотритель, чувствуя в теле странное оцепенение, сидел, застывший, не в силах оторвать взгляд от глаз омерзительного создания. Почудилось это смотрителю или нет, но глаза ночного летуна вдруг вылезли из орбит и начали с сумасшедшей быстротой увеличиваться. Вот они превратились в два огромных огненных круга, вот закрутились, рассыпая вокруг себя искры, и покатились по комнате, обводя огненной ломаной чертой кресло со стонущим от страха смотрителем.

– Спасите, горю, – хотел крикнуть несчастный, но его губы лишь слабо шевельнулись, не издав ни звука…

* * *

В это время дверь морга тихо застонала, откликаясь на повеление Ван-Хейлена открыться. Она судорожно напряглась, перекосилась и, дернувшись, словно бы выплюнула массивный затвор.

– Когда-то меня научили понимать душу дерева, и с тех пор все вещи, сделанные из него, подчиняются моим приказам, – улыбнулся Ван-Хейлен, заметив изумленье своего спутника. – Я смотрю, в своей оккультной лаборатории ты еще далек от подобных тайн.

Филипп смущенно развел руками. Ван-Хейлен покровительственно хлопнул его по плечу и толкнул в услужливо открывшуюся дверь. Стараясь ступать как можно тише, они стали красться вдоль стены к заду. Дверь зала оказалась открытой, и глазам охотников за вампирами предстало удивительное зрелище.

На столе посередине зала лежала голая девушка. На ногах у нее сидел спиной к ним мужчина в старинном черном камзоле и неистово произносил странные слова. Они гулко отдавались в ночном пространстве приюта для мертвых и, превращаясь в маленьких нетопырей, кружились под потолком.

Внезапно мертвая девушка резко приподняла голову. Филипп услышал, как заскрипели ее окостеневшие шейные мышцы. Мужчина в черном удовлетворенно засмеялся и спрыгнул с ее ног на пол. Он стоял, делая руками мягкие зовущие пассы, как будто приглашая труп встать и идти к нему. При этом губы его продолжали произносить заклинания. Повинуясь его воле, труп девушки со скрипом сел на столе и слепо стал нашаривать руками край стола. Затем труп медленно сполз на пол, встал во весь рост и незряче, не открывая закрытых глаз, стал подвигаться к зовущему. Тот вынул из кармана мели начертил на полу морга квадрат, нарисовал на его углах непонятные символы.

– Пора… – шепнул Филиппу Ван-Хейлен. – Вступив в этот квадрат, она станет зомби, послушной его воде. Ее уже ничто не спасет.

С этими словами спутник Филиппа направил перед собой осиновый кол, который он сжимал в руках и бросился вперед. Нетопыри, увидев его, резко вскрикнули и черной тучей закружились перед ним. Застигнутый врасплох, колдун в черном камзоле оглянулся, и на его узком бледном лице отразился ужас.

– Ван-Хейлен! – хрипло вскрикнул он.

– Дон Хуан! – проскрежетал в ответ рвущийся к нему сквозь тучу крылатой нечисти его бывший соратник, а ныне смертельный враг.

Дон Хуан увернулся от нацеленного ему в сердце острия и, сбив с ног Филиппа, выскочил в коридор, соединяющий зал с дежурной комнатой. Но тут же вампир отшатнулся от бегущего на него, растопырив руки, пылающего с ног до головы смотрителя. Дон Хуан кинулся обратно, но горящий смотритель, падая в огненных корчах на пол, успел ухватить его сзади за камзол. Камзол вспыхнул. Дон Хуан дико закричал. Ван-Хейлен подбежал к нему, схватил вампира поперек туловища и бросил вниз головой в бочку с водой, стоящую в углу зала.

Спасать смотрителя было уже поздно. Вместо него на полу кичилось в последних судорогах нечто дотла обугленное, лишь отдаленно напоминающее человека.

Через несколько мгновений Ван-Хейлен вытащил полузахлебнувшегося вампира из воды и поставил перед собой, прислонив к стене зала. Дон Хуан очумело моргал, с его полусожженного камзола ручьями стекала вода. Но его разум не утратил остроты. Краем глава дон Хуан заметил сбоку от себя кнопку лифта и нажал на нее, незаметно придавив плечом.

Ван-Хейлен, снова взяв наперевес орудие мести, отошел на десяток шагов от стены, готовясь с разбега пропороть оборотня колом. Он резко оттолкнулся-ногами от пола и ринулся вперед. Но в это время раскрылась дверь лифта, и дон Хуан провалился в ее раскрывшийся зев. Он лихорадочно нажал кнопку внутри лифта, и лифт взмыл вверх.

Ван-Хейлен, не успев остановиться, ставкой силой ударил колом в закрывшуюся дверь лифта, что кол переломился пополам, а Ван-Хейлен, отброшенный назад, упал на спину. Тотчас вскочив, он заметался в бессильной ярости. Через полминуты в закрытое решеткой окно зала крепко стукнул крылом большой нетопырь. Ван-Хейлен кинулся к окну и застыл, вцепившись в прутья решетки побелевшими пальцами, с ненавистью глядя на нетопыря.

– Берегитесь! – хрипло заорал нетопырь. – Я натравлю на вас демонов. Я впущу их в нее! Вы не справитесь с ними! Вам крышка!

Он взмахнул крыльями и исчез в ночном небе.

– Ничего, Ван-Хейлен, – стиснул Филипп плечо своего соратника. – Мы доберемся до него. Ему не уйти от нас. Он не знает о существовании некроскопа, незадолго до своей смерти изобретенного Профессором. С помощью этого прибора мы вычислим его местоположение в любой точке пространства. А сейчас скажи мне, можно ли оживить эту девушку? – Ван-Хейлен задумался.

– Есть способ, – сказал он наконец. – Мы должны найти одного старца, которого я знал когда-то давно. Не сомневаюсь, что он жив, так как смерти просто не за что его ухватить. Он святой. Если он сумеет очистить девушку от дьявольской скверны, она вернется в мир.

Труп Терезы между тем продолжал стоять на границе магического квадрата, вытянув руки вперед. Закрытые глаза трупа были зашторены длинными ресницами. Сердце Филиппа мучительно поразила красота мертвой. Ее не по девичьему паяные, с торчащими острыми сосками груди, мрамор безукоризненных ног, оттененный на чуть впавшем животе сумасшедшей роскошью густейшего меха. Слезы внезапно полились из глаз юноши.

– Ван-Хейлен! Она должна жить! Иначе я умру. – простонал Филипп, вцепившись в руку своему соратнику.

Ван-Хейлен задумчиво смотрел на него. Распадающаяся улыбка согревала суровые черты его изможденного лица…

Глава четвертая. Перед великой битвой

На исходе этой же ночи помешавшийся Жофрэ Бомонд неистово бился головой в резиновую стену палаты психиатрической клиники. Он не помнил, как ему удалось отделаться от своей страшной спутницы, не помнил, как оглушил ее ударом заступа, который он выхватил из рук мертвого Профессора, спрыгнув в могилу. Подробности последующего безумного бега по ночному городу начисто выпали из его памяти. Он не помнил, как ему крутили руки полицейские, как подоспевшие врачи запихивали его, дико орущего, в машину неотложной помощи. Ничего этого он не помнил.

Сейчас всем его существом владел безумный страх. Собственная тень повергала его в судороги, од забирался под койку и лежал там тихо-тихо, выжидая, когда-ее темный преследователь исчезнет. Но он не исчезал, был рядом и душил Жофрэ безумием. И это было так страшно, что Жофрэ снова вылетал из-под кровати и с разбега бросался головой в стену. Но стена не хотела, чтобы он умер и мягко отбрасывала безумца назад.

В коридоре, у двери палаты, несли бессонное дежурство экстрасенсы его резервного отряда. Во дворе, в парке, окружающем клинику, затаившись в кустах, также сидело немало подчиненных Бомонда. Все они знали, что их командир попал в дикий переплет и ждали любых неожиданностей. Врачи, исполняя свои обязанности, ходили по коридорам клиники, но проникнуть в ту ее часть, где находилась палата Бомонда могли только под надзором охранников-экстрасенсов. По своему горькому опыту соратники Жофрэ знали, что в этом мире нельзя доверять никому и даже иногда самому себе. Поэтому, не обращая внимания на возмущенные протесты врачей, они зорко наблюдали за ними. Их биоэнергетические рамки показывали приближение грозной опасности…

И эта опасность уже приближалась к безумцу. По ночному городу, размазывая по лицу струящуюся из раны на голове кровь, неистовыми прыжками неслась зомби. Лохмотья ее платья раздувал ветер. Прыжки ее были неимоверно длинны, она почти парила над асфальтом и, ведомая безошибочным чутьем, неуклонно приближалась к цели.

Экстрасенс, охранявший вход в парк, был убит с хода ударом клыка в сонную артерию. Проникнув в парк, зомби растворилась в серых предрассветных сумерках и неслышно заскользила ко входу в клинику.

В это время в регистратуру клиники спускалась молодая медсестра, чтобы найти регистрационную карточку на одного из больных. Войдя в регистратуру, она стала копаться в картотеке, как вдруг услышала неподалеку лязгающий металлический звук. Она насторожилась, но звук не повторился и она снова склонилась над картотекой. Но смутное ощущение опасности не покидало ее. Внезапно она оторвалась от карточек и взглянула в зеркало, висящее на стене. Глаза ее расширились, и она дико закричала, увидев в зеркале стоящую за ее спиной женщину с полуистлевшим лицом и космами седых, свалявшихся от крови волос. Она заносила над головой медсестры тонкую металлическую цепочку. Крик девушки оборвался мгновенно, захлебнувшись в муках удушья. Зомби с невероятной силой душила ее, накинув цепочку на шею девушки. Через минуту все было кончено. Труп медсестры, остывав лежал на полу регистратуры, а зомби с довольным урчаньем раздевала его.

– Сбросив с себя лохмотья, зомби надела на свои высохшие груди бюстгальтер, снятый со своей жертвы, с томным стоном натянула на свои костлявые ляжки голубые трусики медсестры и запахнулась в халат. Поглубже надвинув на лицо колпак, зомби довершила свою экипировку. Потом она взяла труп задушенной за ноги и отволокла за стеллажи. Покончив с этим, она вышла из регистратуры и двинулась по лестнице, ведущей на второй этаж.

Экстрасенс, стороживший лестницу, был задушен на месте и затолкан вниз головой в шкаф, стоявший на площадке второго этажа.

Сея вокруг себя смерть, зомби двигалась дальше, по-прежнему все вперед и вперед, к своей последней зловещей цели, чуть слышно позвякивая цепочкой, спрятанной в рукаве. Врач, сидевший в дежурной комнате и смотревший телевизор, был задушен также, как и остальные, а затем закатан в ковер, покрывавший пол и аккуратно сложен в угол комнаты. Затем страшная гостья вооружилась двумя шприцами и двинулась дальше по коридору.

Экстрасенс, дежуривший у палаты Бомонда, увидев медсестру, поднялся с кресла и вежливо, но твердо загородил ей путь.

– Жофрэ только что успокоился и спит. Он и так уже перенасыщен успокоительными лекарствами. Не надо пока его колоть. Пусть поспит, – говорил он, внимательно присматриваясь к незнакомой безобразной медсестре.

– Пусть, – великодушно согласилась она и внезапным ударом, нанесенным с нечеловеческой силой буквально размазала экстрасенса по стене. То, что мгновение тому назад было человеком, сползло на пол, оставив на штукатурке стены брызги мозга.

А в клинику уже врывались, держа в руках бешено вращающиеся рамки, экстрасенсы. Подбегая к дверям палаты Бомонда, они услышали дикий, сразу же захлебнувшийся крик. Через несколько мгновений они ввалились в дверь.

Задушенный Жофрэ лежал в постели. Его глаза были широко открыты, и в них на всю длину были вколоты два шприца.

На подоконнике стояла только что вырвавшая решетку и высадившая раму со стеклом зомби. Она готовилась спрыгнуть вниз.

Передний экстрасенс крепко выругался и выхватил пистолет. Услышав его голос, зомби повернулась к ворвавшимся и жутко усмехнулась. Это была ее последняя улыбка. Серебряная пуля попала ей точно в сердце. Зомби свалилась на пол. Окружив ее, экстрасенсы с омерзением наблюдали ряд ужасных превращений, происходивших теперь уже невозвратно уходящим в небытие трупом. Он распадался, из него ползла зеленая сукровица, потом полезли черви. Наконец он вспыхнул синим пламенем и, через минуту там, где лежала зомби, чернела лишь кучка пепла…

* * *

В это время Филипп с Ван-Хейленом вносили тело Терезы в небольшую сельскую церковь. Посередине ее покойницу ждал привезенный похоронным агенством большой черный гроб, сделанный из мореного дуба. Положив мертвую в гроб, Ван-Хейлен с Филиппом устало присели на ступень амвона. Первые лучи рассвета уже окрашивали церковные окна.

– Сейчас ты можешь поспать, – сказал Ван-Хейлен Филиппу. – Днем сюда никто не сунется.

– А ты? – встревоженно воскликнул Филипп.

– Мне пока не до отдыха, – ответил Ван-Хейлен, и суровая складка прорезалась на его лбу. – Впереди великая ночь. Ночь ночей. Мы должны выдержать схватку с тьмой, победить и спасти девушку. Я улетаю за ним.

– За кем? – спросил Филипп, чувствуя как озноб сводит его лопатки.

– За Изгоняющим Дьявола! – торжественно ответил Ван-Хейлен. – Без него мы бессильны, с ним, как гранитная скала. Пока!

И Ван-Хейлен, крутанувшись на каблуках, исчез в рассветном воздухе. Филипп, закрыв дверь церкви на засов, забрался в крышку гроба, лежащую на полу, и сразу провалился в глубокий колодец сна.

* * *

Отец Киприан сидел за столом в своей монастырской келье, вникая в мудрость пожелтевшего от времени манускрипта. На полках вокруг стояло несколько десятков книг, переплеты которых тускло мерцали старинным золотым тиснением названий.

Здесь был и трактат монаха-доминиканца Якова Гогстратена «Как тяжело грешат ищущие спасения в чародействе», и труд Петра Апонского «Элементарная магия», и глубокомысленная «Книга Моисея и тройное адское принуждение», и написанные с невероятной силой убежденности одним древним монахом-бесоборцем «Могучие заклинания адских духов», а также «Практическая инструкция по принуждению духов к служению людям». Бросалось в глаза и знаменитое сочинение Инститора и Якова Шпрингера «Молот ведьм». Грузные трактаты Агриппы Неттенгеймского соседствовали с проницательными трудами Ансельма Парнезанского и Рогерия Бакона. Универсальный труд серафического доктора Иоганна Бонавентуры «Путеводитель ума» подпирал «Сумму теологии» Фомы Аквинского, а та в свою очередь «Дорогу в небо» Лонцкранны. Взгляд заинтересованного посетителя нашел бы здесь и благородную книгу Фомы Кемпийского «6 подражаний. Христу» и многое-многое другое, не менее уникальное и доступное лишь очень углубленному и светлому уму.

Рядом с отцом Киприаном сидела, положив ему голову на колени, большая черная собака. Внезапно шерсть на ее спине встала дыбом, и она глухо заворчала. Отец Киприан поднял голову от книги и увидел, что перед ним появился невесть откуда взявшийся человек странного вида с сосредеточенно и страстно горящим взглядом. Он был бос, лохмотья старинного камзола едва прикрывали его исхудалое тело.

Отец Киприан, привыкший бороться с демонами в любых обличьях, уже хотел сотворить в воздухе магический знак Соломона, но пришелец умоляюще сложил руки и внезапно встал перед отцом Киприаном на колени.

– Не гони меня, святой отец. Я – Ван-Хейлен, с которым ты немало повозился в былые времена, взываю к тебе о помощи, – произнес он прерывающимся от волнения голосом.

– Ван-Хейлен… – пробормотал отец Киприан, припоминая, и вдруг, вскочив, гневно ударил кулаком по столу. – Нераскаянный нечестивец, великий грешник, как ты смел явиться в мою келью?! От тебя несет адом!

– Выслушай меня, святой отец, – молил Ван-Хейлен, и крупные слезы внезапно полились из его глаз.

Пораженный его слезами, отец Киприан опустился на стул и сделал ему знак говорить.

– Да, я грешник, – сокрушенно признал Ван-Хейлен, – да, на моей душе много крови и преступлений. Ведь это я был первым помощником дона Хуана и ближайшим другом Дракулы, ведь это я, перекинувшись волком, бегал с Ликантропом около деревень, загрызая доверчивых женщин, ведь это я сеял клыками вампиризм по всему свету. Это продолжалось бы до сих пор, но я полюбил. Она была совсем юная и доверчивая, из простой крестьянской семьи. Я приходил к ней по вечерам, и мы подолгу сидели над туманящейся рекой, вдыхая аромат вечерних лугов. Голова моя лежала у нее на коленях, она нежно перебирала мои волосы и говорила ласковые, еще ни разу не слышанные мною слова. Тогда я впервые узнал счастье любить.

Но меня выследил вездесущий Ликантроп и донес дону Хуану. И вот однажды, когда я пришел на условленное место, моей любимой там не оказалось. Она исчезла навсегда. Позже я узнал, что ее похитили оборотни по приказу дона Хуана и заживо сожгли во время черной мессы, а дон Хуан лично поджигал костер.

С тех пор пепел моей сожженой любви стучал в мое сердце ночью и днем. Я начал вести против дона Хуана тонкую и глубоко потаенную интригу, в результате которой мне удалось упечь его в ад, в третий блок. Но там он пробыл недолго. Мерзавец уговорил чертей-эротоманов выпустить его, обязавшись поставлять им с золой для пыток юных красивых девушек, сначала запутав их в своих нечистых сетях. Йорик выпустил его. Я узнал об этом лишь тогда, когда вампиры схватили меня и тайно отправили в третий адский блок на место дона Хуана. Это было сделано в обход трибунала под председательством Ночного Дедушки. Там я и мучился целых сто лет в невообразимых чудовищных пытках. Боясь разоблачения, Йорик терзал меня особенно изощренно.

Меня утешало то, что я успел передать списки тайных захоронений вампиров правительствам ряда стран. Представляю, какая работа закипела вдруг на спокойных заброшенных кладбищах, как корчились в разрытых могилах вурдалаки, чувствуя приближение к своим сердцам заостренных осиновых кольев.

При этих словах глаза Ван-Хейлена полыхнули мстительным огнем, и он злорадно улыбнулся страшной улыбкой висельника.

– Но мне удалось совершить побег из ада, и вот я стою перед вами, – продолжал Ван-Хейлен. – Над душой моей тяготеет черная ночь прошлых грехов, впереди же светит тоненький лучик надежды. Я поклялся спасти от ада девушку по имени Тереза. Ее укусил дон Хуан, иона умерла. Сегодня ночью в нее вселятся демоны, и душа ее погибнет навсегда. Прошу вас, отец Киприан, помогите. Битва будет неимоверно трудной. Дон Хуан поклялся призвать на нас все силы зла. Без вас нам не справиться. Если нам удастся спасти девушку, я могу спокойно уйти в небытие. Ведь мою погибшую любовь тоже звали Тереза…

Отец Киприан молчал, явно тронутый речью Ван-Хейлена, и задумчиво поглаживал голову умной собаки, преданно смотревшей на него.

– Все же на твоей душе слишком много грехов, – наконец произнес он, как бы внутренне борясь с самим собой. – Помнишь, какой подвох учинили когда-то, вы с Дракулой паломницам, шедшим в наш монастырь? Вы завлекли несчастных доверчивых женщин в замок Дракулы и заразили их вампиризмом. А случай, когда ты загрыз в лесу бедного монаха-проповедника? Согласись, что это нелегко забыть, а тем более простить.

Судорога прошла по лицу Ван-Хейлена…

– Клянусь тебе, святой отец, я задерживаюсь этот день на земле, оскверненной моими прошлыми грехами, лишь для спасения девушки и для отмщения дону Хуану. Я надеюсь, что в эту ночь произойдет и то и другое. И я, наконец, смогу спокойно уйти в небытие.

Отец Киприан внимательно посмотрел на Ван-Хейлена, и понемногу черты его нахмуренного лица разгладились.

– Хорошо, – сказал он. – Мне нужно собрать все необходимое для борьбы с тьмой, а ты покуда ступай в монастырскую трапезную, подкрепись, а потом отдохни. Если любопытствуешь, служки покажут тебе монастырь. А то, что им запрещено показывать гостям, покажу тебе я.

Произнеся эти загадочные слова, отец Киприан дернул за веревку звонка и передал Ван-Хейлена вошедшему служке с наказом хорошенько накормить и напоить гостя.

* * *

Солнце уже начинало клониться к вечеру, когда Ван-Хейлен, крепко заснувший в монастырской келье, проснулся от чьего-то мягкого прикосновения. Перед ним стоял отец Киприан, держа в руке большой, расшитый крестами, мешок.

– Я готов, – просто сказал он вскочившему с ложа Ван-Хейлену.

– Тогда летим! – воскликнул Ван-Хейлен, но старец движением руки остановил его.

– Я размышляло твоей судьбе, – сказал он, – и, памятуя о твоем желании уйти в небытие, у меня есть для тебя одно предложение. Поверь, что это не самый худший вариант решения твоей судьбы.

И отец Киприан пошел к выходу из кельи, жестом пригласив Ван-Хейлена следовать за собой.

– Кстати, осмотрел ли ты монастырь? – спросил он Ван-Хейлена, когда они вышли из кельи в монастырский коридор.

– Нет, отец Киприан, – смущенно сознался Ван-Хейлен. – Я не достоин ступать по тем плитам, по которым ходило столько Прекрасных и возвышенных душою людей. Одна мысль об их духовном подвиге повергает меня в трепет.

– Что ж, похвальное смирение, – одобрил отец Киприан, с доброй улыбкой глядя на своего спутника. – Но со мной тебе все же придется прогуляться. Сейчас мы спустимся с тобой в подземелье монастыря. При этих словах Ван-Хейлен нервно поежился, но переборол себя и, твердо ступая, пошел за отцом Киприаном по лестнице, ведущей в подземные покои монастыря.

Вскоре они очутились в небольшом помещении, в стенах которого был выдолблен ряд вертикальных, закрытых толстым стеклом ниш. Отец Киприан подошел к одной из них и включил электрическую лампочку. Внутренность ниши мягко осветилась. Пораженный Ван-Хейлен увидел за стеклом смотрящие на него широко раскрытые глаза вмороженного в лед человека.

– Здесь заморожены раскаявшиеся грешники. Грехи их были безмерно велики, а тьма. так крепко всосалась в их кровь, что даже круглосуточные молитвы не смогли полностью выгнать ее из их жил. И тогда они решили выморозить из себя беса великим холодом. Их решение было Добровольным. Их грешные души остались при них. Они будут находиться здесь до второго пришествия Христа. Адские силы не властны над ними. Думаю, для тебя это будет наилучший вариант. Ты уже достаточно страдал, чтобы снова испытывать прелести третьего блока.

Ван-Хейлен, плача от радости, склонился к ногам мудрого старца:

– Благодарю тебя, святой отец, мне больше нечего желать. Завтра утром, перед тем, как встанет солнце, я хочу навеки застыть здесь.

– Я буду молиться за тебя и надеюсь, что мое заступничество смягчит к тебе Спасителя, – горячо пообещал отец Киприан. – Ну, а теперь в путь!

И они растаяли в воздухе.

Когда они прибыли на место, Филипп возбужденно метался по церкви, с нетерпением ожидая возвращения Ван-Хейлена. Увидев рядом с вернувшимся величественного старца, он упал на колени и горячо поцеловал ему руку.

Взглянув в глаза юноши, старец понял, что творилось в его душе.

– Встань, сын мой, – торжественно произнес он. – Не бойся, мы спасем ее!

Слезы восторга и благодарности застлали взгляд Филиппа.

– Милые мои! – воскликнул он от всего сердца. – Я тоже хотел бы внести свою лепту в будущую победу над врагом рода человечьего. Ван-Хейлен, мы еще успеем слетать в лабораторию оккультных наук и принести оттуда спрятанный в тайнике некроскоп. Он поможет нам.

– Ну, что ж, – согласился отец Киприан, – слетайте. Я не особо доверяю современным новинкам, но думаю, что обладание этим прибором внушит тебе спокойствие духа во время битвы с демонами. И Филипп с Ван-Хейленом улетели.

Через несколько мгновений стремительного лета в пространстве их взглядам предстала разгромленная лаборатория. Все было разбито, поломано, перевернуто вверх дном.

– Я смотрю, дон Хуан со своими соратниками уже побывал здесь, – горько усмехнулся Ван-Хейлен.

Но Филипп, не обращая ни малейшего внимания на разгром, прошагал в маленькую комнату, служившую раньше кабинетом Профессору, и нажал едва заметную выпуклость на стене. Открылся тайник. Сунув туда руку, Филипп вынул саквояж и, заглянув в него, довольно произнес: – Прибор здесь.

Не теряя времени, они пошли к выходу из лаборатории, по пути заглядывая в боковые комнаты. Всюду был хаос разрушения. Внезапно Филипп вздрогнул и отшатнулся. В маленькой комнате, той самой, где он вызвал из ада душу Ван-Хейлена, висел на крюку от люстры труп женщины, зажав между почерневших губ алый розан прокушенного языка.

– Луиза… – ошеломленно пробормотал Филипп. Заметив приколотый к платью удавленницы листок бумаги, он подошел к трупу и вслух прочитал записку.

«Дорогой Филипп, – было написано в ней. – Я добровольно накладываю на себя руки, не в силах вынести мук совести. Это я погубила жену Профессора по тайному заданию ассоциации вампиров, сделав так, чтобы она осталась наедине с вызванным ею доном Хуаном. А значит, это я виновата в сумасшествии Профессора. За все это дон Хуан обещал мне много золота, но обманул меня. Узнав от вампиров историю Ван-Хейлена, я попыталась отомстить дону Хуану, специально ставя тебе на стол орхидеи, запах которых помог тебе вызвать душу Ван-Хейлена. Я надеялась, что ты поможешь ему, и вы справитесь с доном Хуаном. И вот сегодня я узнала о трагической гибели Профессора, а налетевшие во время моего дежурства вампиры разгромили лабораторию. Я ухожу из жизни, не дожидаясь разоблачения и заслуженного наказания. Прости меня, если можешь!»

– Я прощаю тебя, Луиза, – печально произнес Филипп.

– Проклятый изверг! Все живое гибнет, соприкоснувшись с ним! – горько воскликнул Ван-Хейлен, яростно потрясая сжатыми кулаками.

У выхода чудом остался один исправный телефон, по которому Филипп сообщила полицию о погроме в лаборатории, не уточняя, кто звонит. После этого он еще раз окинул грустным взглядом место своей недавней работы, обнял за плечи Ван-Хейлена, и они помчались обратно, провожаемые последним лучом заходящего солнца.

Глава пятая. Изгоняющий Дьявола

И приблизилась, и встала у дверей ярко освещенной десятками свечей церкви великая тьма…

Рядом с гробом Терезы чернел на каменных плитах вычерченный отцом Киприаном магический круг. Он должен был защитить заклинателя и его помощников от буйства демонов. Состоял он из трех замкнутых, включенных друг в друга кругов: внешнего, среднего и. внутреннего. Средний круг был разделен на девять равных частей: в первой, обращенной на запад, было написано тайное название часа, выбранного для заклятия демонов, а, именно, первого часа после полуночи, во вторую часть круга было вписано имя демона этого часа, в третью – характер этого демона, в четвертую – имя демона этого дня, в пятую – тайное название времени года, в шестую – имена демонов этого времени года, в восьмую – имя земли в это время года, в девятую – имена солнца и луны, какие имеют они в это время года по магическому календарю.

Внешний круг был разделен на четыре равные части, и в этих частях, обращенных строго на четыре стороны света, были написаны имена демона воздуха, главного в этот день, и его четырех слуг.

Внутренний круг был разделен на четыре части, и в них были вписаны вечные имена божества: Адонаи, Блох, Агла, Тетраграмматон.

Пространство внутри трех кругов, где должны были поместиться бесоборцы, было разделено крестом на четыре сектора, а вне кругов, на четырех сторонах света были вычерчены отцом Киприаном пятиугольные звезды,

Проверив еще раз правильность расположения кругов, отец Киприан развязал свой мешок и вручил своим помощникам белые одежды, наподобие хитонов, перехваченные в талиях широкими поясами. На головы им он надел островерхие уборы с написанными на них особыми молитвами. Ноги их остались босыми. Затем Филипп и Ван-Хейлен прочли вслед за отцом Киприаном установленную подготовительную молитву: – По-заслугам твоих ангелов. Господи, облачаюсь в одеяние спасения, дабы то, что желаю, мог я привести в исполнение.

Окончив молитву, отец Киприан сделал им знак стать в отведенное для каждого месте и, вытащив из мешка два жезла с металлическими наконечниками, торжественно вручил их Филиппу с Ван-Хейленом. Затем он накинул на плечи плащ с вышитыми крестами и вынул из мешка последнее, что там было: длинный бич с рукояткой в форме креста.

Все это было проделано как раз вовремя, ибо на церковь стремительно накатывалась полночь.

Приход ее возвестил удар, потрясший церковь до основания. Затем послышался жуткий, все возрастающий визг, как будто тысячи пил неистово скребли по стеклу. Внезапный порыв ледяного, пахнущего серой ветра вздыбил одеяния бойцов. Пламя свечей заметалось, по стенам церкви побежали мрачные тени.

Филипп поставил на пол у своих ног некроскоп, который он держал под мышкой и, щелкнув тумблером, включил блок питания приора. Через несколько мгновений он поднял от экрана прибора к отцу Киприану остановившиеся глаза.

– Это невероятно… – с трудом выдавил он из себя. – Их легионы. Их тьма египетская. Даже такой точный прибор, как некроскоп, не может их сосчитать. И они приближаются!

Между тем визг все усиливался. У Филиппа заломило в ушах.

Раздался второй громовой удар, и по стенам церкви побежали огненные извивающиеся змейки.

– Это саламандры, – пояснил отец Киприан. – Первые вестники надвигающейся бури.

Саламандры постепенно, танцуя, сползали на пол и бились вокруг магического круга, но не могли проникнуть внутрь его.

Раздался третий удар, как будто огромный небесный молот ударил по земле-наковальне, и запертая дверь церкви сорвалась с петель. В церковь ворвались непомерные полчища демонов. Здесь были суккубы и инкубы всех родов и размеров, фантастические монстры с головами животных и телами птиц, страшные змееподобные исчадия болот, ищущие нервно пульсирующими жалами тела жертв и совсем уж бредовые, запретные порождения нечеловеческой, потусторонней, в корне вывихнутой фантазии.

Пропустив в церковь дона Хуана с его соратниками, отец Киприан поднял правую руку и с сокрушающей силой ударил бичом по плитам у двери, как бы проводя незримую черту и отсекая ворвавшихся от неисчислимой демонической силы, беснующейся снаружи церкви.

И вдруг наступила тишина. Такая полная, что даже было слышно, как, потрескивая, оплывают свечи. Затем раздулось низкое рокочущее пение. Филипп догадался, что демоны начали черную литанию. Напев поднимался, как вой. В клокочущих словах было что-то беспредельно древнее и неизбывно страшное для людского слуха.

Ван-Хейлен, услышав пение, насторожился и страдальческая улыбка исказила его лицо. Он узнал этот напев. От нега пахло адом и пламенем жаровень.

Внезапно пение резко оборвалось, раздался мощный гуд, и церковь опустела. Лишь в углу радостно скалились дон Хуан с вампирами.

– Они вошли в нее, – спокойным голосом сказал отец Киприан, указывая крестообразной рукояткой бича на грудь девушки.

Филипп не спускал остановившегося взгляда с тела Терезы. Оно на глазах разбухало, словно распираемое изнутри демонской силой. Вдруг, словно подброшенный невидимой пружиной, труп взлетел в воздухи неподвижно повис в нескольких метрах от пола. Затем мертвая заговорила мужским грубым голосом.

– Демоны, сидящие в ней призывают к себе Искусителя, – тревожно пояснил отец Киприан, напряженно вслушиваясь в прерывистое бормотание усопшей.

Побледневший Филипп в полнейшей тишине хрустнул пальцами.

– Я попробую сбить его при выходе из гиперпространства, – взволнованно сообщил он отцу Киприану.

– Хорошо будет, если тебе удастся даже его ранить, – усмехнулся отец Киприан.

Филипп сел на пол и включил некроскоп на режим поражения. Тотчас на экране прибора возникло искривленное, закручивающееся спиралью пространство, пульсирующее частыми голубыми разрядами молний. Пристально вглядываясь в экран под грохот неистовых богохульств, сыплющихся сверху из уст усопшей, Филипп заметил на экране быстро увеличивающееся Сферическое тело. От него исходило ослепительное сияние. Глазам юноши стало больно, но он заставил себя не отводить взгляд от экрана прибора. Выждав еще мгновение, Филипп повернул тумблер боя. Посланный некроскопом импульс энергии страшной разрушительной мощи поразил летящее тело в момент выхода в земную атмосферу.

Филипп увидел, как все пространство экрана вдруг окрасилось в багряный цвет. Он включил защитную систему, чтобы нейтрализовать ответный удар, но он был так невероятно силен, что некроскоп разнесло на мелкие куски.

В тот же миг из уст мертвой послышался пронзительный крик, и она плавно опустилась на церковные плиты.

После этого труп затрясло и стало страшно выгибать. Мертвая то вытягивалась, как резиновая лента, то так сгибалась, что ее подбородок касался пальцев ног, то, искривив все позвонки, выворачивала голову назад.

Даже Ван-Хейлен оцепенели поражение наблюдал неистовые корчи терзаемой Дьяволом девушки.

И тогда впервые в полную силу зазвучал голос Изгоняющего: – Дух лукавый и порочный, – гремел отец-Киприан, – приказываю тебе покинуть это тело, которое неправо избрал ты вместе со своими прислужниками своим местопребыванием, ибо оно есть храм Духа Святого. Изыди, змей, – поборник хитрости и мятежа! Изыди, хищный волк, полный великой скверны! Изыди, козел, страх свиней и вшей! Изыди, ядовитый скорпион, проклятая ящерица, рогатая гадина! Повелеваю тебе именем Иисуса Христа, ведающего все тайны, иди вон!

В ответ из тела покойницы грянул чудовищный визг. Но чуткое ухо отца Киприана уловило в нем едва слышный жалобный стон, стон раненого.

– Гордись, Филипп! Ты попал в него! – обратился он к юноше.

В следующее мгновение, как будто поток, прорвавший плотину, из Терезы хлынули исчадья темы. С невероятной скоростью они летели прямо в бесоборцев, стремясь поразить их, но, достигнув магического круга, мгновенно вспыхивали и исчезали бесследно.

Тело Терезы худело на глазах.

– А сейчас приготовьте жезлы! – крикнул им отец Киприан. – Труп будет атаковать нас. Берегите ноги. Малейшая царапина чрезвычайно опасна.

В следующее мгновение труп вытянулся и, как стрела, ринулся к Филиппу с Ван-Хейленом, стоящим несколько впереди старца. Он несся так, как будто кто-то незримый и могучий изнутри управлял его движением. Отчаянным ударом пробив магический круг, оскалив зубы, труп пытался впиться зубами в босые ноги бойцов, но натыкался лишь на острые жезлы. Филипп с Ван-Хейленом работали ими вовсю. Через минуту тело покойницы превратилось в один сплошной кровоподтек.

– Это не она! Это Дьявол в ее образе! Не жалейте его! – кричал им отец Киприан, налагая ударами бича крест на труп.

После этого труп Терезы откатился в сторону от магического круга и застыл неподвижно.

– А сейчас выпусти его! – закричал отец Киприан, творя рукояткой бича в воздухе странные фигуры.

Уста покойной разодрались в жутком оскале, и из них стал медленно выползать огромный, остроголовый, брызгающий по сторонам ядовитой, похожей на раскаленную лаву слюной, Змей. На боку его зияла глубокая рваная рана.

Напуганный дон Хуан жался с вампирами в углу, не имея сил перейти проведенную бичом отца Киприана черту и скрыться.

Изгоняющий взмахнул рукояткой бича и начал накладывать на Змея святой крест. Голос его, достигнув небывалой мощи, торжественно вознесся к церковному куполу: – Господом Христом, Тем Кто грядет судить живых и мертвых, заклинаю: повинуйся! Приказываю и повелеваю тебе во имя и по достоинству всемогущего и праведного! Во мгновение ока изыди, сотворивший неправое!

В ответ раздался дикий чудовищный рев, тело Змея стало закручиваться, приобретая контур сферического тела. Через мгновение страшный, похожий на взрыв удар потряс сердца бойцов, и все заволоклось густым дымом. Когда он рассеялся, место, где был Искуситель, опустело.

В углу, сжавшись, тонко выл от страха дон Хуан. Трясущиеся вампиры подвывали ему.

Резко вздыбилась земля, как песчинки, ухнули в стороны разломанные плиты, и перед вампирами вырос страшный подземный монстр.

– Ночной Дедушка! – в ужасе воскликнул Ван-Хейлен, узнав пришельца.

– Узнал?! – проревел, монстр трубным голосом. – Жаль, что я не могу добраться до тебя, защищенного кругом. Но вот до тебя, дон Хуан, посмевший вместе с Йориком обмануть меня, я все же добрался. Ступай же за мной вместе со своими товарищами! Тебя с Йориком, устроившим тебе побег, и твоей командой, замешанной в этом деле, будет судить подземный трибунал. Вас всех ждет огонь!

– Я хочу, чтобы ты исполнил мое желание, – обретя мужество, сказал Ван-Хейлен.

– Я не пущу тебя обратно, если ты не исполнишь желания Ван-Хейлена! – воскликнул отец Киприан. – Замыкаю тебя печатью Соломона.

С этими словами он сотворил в воздухе сложный знак.

– Не преследуй Глана, – твердым голосом сказал Ван-Хейлен Ночному Дедушке.

– Хорошо… – хмуро протянул тот. – Он будет освобожден от ответственности и направлен помогать перевозчику. Старик Харон слегка тронулся, благодаря тебе.

– Поклянись только что низринутым мною отсюда искусителем, – приказал отец Киприан, и когда тот поклялся, отпустил его.

– Передай Глану, что Тереза спасена, – попросил вдогонку Ван-Хейлен.

Монстр свирепо воззрился на него, но кивнул головой в знак согласия.

– А теперь ступайте за мной, – обернулся он к застывшей от ужаса группе вампиров.

– Не хочу! – диким голосом завопил дон Хуан, царапая ухватившую его чудовищную лапу.

Монстр гулко захохотал и широки движением сгреб всех вампиров в подземную яму. Оттуда вырвались языки пламени, потянуло гарью. Затем и сам он скрылся под землей.

В церкви наступила тишина. За ее стенами также было тихо.

– Вот и все, – устало сказал отец Киприан и, выйдя из магического круга, подошел к трупу девушки.

Сотворив молитву, он накрыл ее оскверненное нечистой силой тело своим широким плащом, а потом, подойдя к Филиппу, дружески положил руку ему на плечо.

– Пробуди ее, – сказал он юноше с доброй улыбкой. – Пусть она, вернувшись к жизни, увидит перед собой тебя первого.

С этими словами он, взяв под локоть Ван-Хейлена, отошел с ним к боковому приделу.

Дрожащими от волнения руками Филипп снял с тела Терезы плащ и ахнул от изумления. Куда подевались синяки, кровоподтеки?! Перед ним лежала прекрасная молодая девушка, ее нежная белая кожа матово отсвечивала, полные свежие губы были полуоткрыты, из них вырывалось тихое ровное дыхание. Девушка спала.

Потрясенный, безмерно счастливый Филипп осторожно накинул на Терезу плащ и, наклонясь над ней, бережно взял ее на руки. Не прошел он со своей драгоценной ношей и десяти шагов, как ресницы спящей затрепетали, и она медленно открыла таза. В них мелькнуло несказанное удивление.

– Кто ты? – тихо спросим она юношу своим мелодичным, как серебряный колокольчик, голосом.

– Я твой друг. Меня зовут Филипп, – ответил юноша, любуясь ею.

– Филипп… – нараспев произнесла Тереза, в улыбка осветила ее похудевшее, но ставшее от этого еще прекрасней лицо.

Сердце Филиппа бурно забилось от дотоле неиспытанного им, охватившего все его существо огромного чувства. В этом очистительном чувстве без остатка растаяло все то тяжелое и мрачное, что пересеклось с его жизнью в последнее время. Глаза Терезы манили его, губы горячо шептали его имя, неуклонно сближаясь сего губами…

За час до восхода солнца герои этого романа стояли на монастырской террасе. Внизу, под скалой пенилось море. Свежий ветер овевал их лица.

– Может быть, ты передумай? – обратился отец Киприан к Ван-Хейлену, жадно вбиравшему в грудь свежесть морского предрассветья.

– Мое решение твердо! – ответил Ван-Хейлен.

– Тогда пойдем… – грустно сказал отец Киприан. Они спустились в подвал, где уже была приготовлена в скале ниша для Ван-Хейлена.

– Ну что ж, будем прощаться, – сказал Ван-Хейлен и крепко обнял Филиппа. Слезы навернулись на глаза юноши.

– Я буду помнить тебя, – поклялся он.

– Вот и хорошо, – взволнованно произнес Ван-Хейлен. – Желаю тебе счастья с этой прекрасной девушкой и передаю тебе свою способность к полету. Отныне ты за несколько мгновений можешь переноситься в любую точку земного пространства.

– А я передаю вам с Терезой свое благословение, – ласково сказал отец Киприан в широко перекрестил доверчиво прижавшихся друг к другу молодых людей. – И да пребудет с вами удача во всем!

Затем Ван-Хейлен встал в нишу, а отец Киприан, благословив его и вложив ему в руки большое распятие, нажал кнопку в скале, и стекло опустилось, навсегда отделяя уходящего от мира живых. Старец нажал другую кнопку, и в нишу хлынул холод. Филипп, плача, смотрел, как невозвратно уходит в вечность леденеющее на его глазах лицо Ван-Хейлена. Он Стоял, крепко прижимая к груди распятие, со счастливой улыбкой полными любви глазами глядя на остающихся. И вот лицо его покрылось льдом. Вечность приняла в свои объятия многогрешного сына земли.

Эпилог

Некоторое время спустя мы вновь видим нашего героя, недавно назначенного руководителем восстановленной лаборатории, в деревенской бане. Склоняясь над прекрасным телом своей юной жены, он усердно машет душистым веником. Тереза блаженствует, с закрытыми глазами раскинувшись на полке.

Свой медовый месяц они проводят в деревне. Вновь увидев Филиппа; дедушка и бабушка накинулись на него с расспросами, куда это он так внезапно исчез в тот раз, но получив от Филиппа ответ, что он был срочно вызван по служебным делам, успокоились. Всю заботу и внимание они отдали прелестной жене своего внука, до глубины сердечной радуясь счастью молодых…

Не в силах удержаться, Филипп отбросил веник и вновь долгим страстным поцелуем впился в манящие губы жены. Тереза томно застонала и обхватила руками шею мужа.

Потрясенный столь неукротимой страстью молодоженов из угла высунулся Банник, рана которого уже зажила, и с любопытством стал озирать любовников, но Филипп, заметив его, дал ему такого тумака в шею, что Бантик, признавая его силу, торопливо шмыгнул обратно.

Филипп весело засмеялся. С ним была молодость и удача. И еще с ним была любовь!

Юрий Туголуков

Охота на Белого Тигра

Фантастическая повесть

Крейсер Звездного Флота «Арктур» повис в пространстве. Корабль готовился к пульсационному гипер-броску. Экипаж заканчивал проверку механизмов звездолета. Но внезапное сообщение заставило командира внести коррективы в свои планы.

«Борт С 507, капитан-командору Коллингвуду. Приказываю выделить подразделение Звездных Рейнджеров в распоряжение администрации блистонового рудника Ганимед-4 для поимки особо опасного преступника. Грос-адмирал Риттер».

Ознакомившись с содержанием cветограммы, капитан-лейтенант Ричард Корнби вернул ее командиру.

– Делать нам больше нечего – шушеру ловить, что они в штабе? Совсем… – он сделал известный жест рукой.

Командир помолчал, разгадывая лежащий перед ним бланк и сухо спросил:

– Кого пошлем?

– Может быть, Ходжеса и Джероу, сэр…

– Кортни Ходжеса? М-м… без него скучно… Оставьте здесь, а Джеральду там делать нечего, и вообще, асов надо беречь.

– Так ведь «особо опасный»… Тогда, может, Кречмера с Чайковским?

– Но ведь они не отдохнули после рейда на Абият-2?

– Вот и отдохнут. Пусть Пауль поймает этого типа, фалеру на грудь, и, – Корнби усмехнулся, – и на рейсовом корыте, на форсаже, к милой Дитте.

Командир вспомнил своего сынишку – Реджи так просил купить ему акваплан.

– А у Кречмера, кажется скоро пополнение в семействе. Пусть увидится с женой пораньше.

– Добавьте курсантов. Пусть практикуются. Энгер и Корриган, Регедзинский и Гуревич, – предложил Корнби.

– Регедзинский? А не жидковат ли?

– Сэр, на Данае он держался молодцом.

– Ладно. Вам виднее. А вот Тима Корригана придется оставить, ему Гуревич в спарринге повредил руку, только что. Кстати, а не включить ли нам в группу малыша Ле. Хладнокровный, осторожный, хорошая реакция. Он будет полезен группе мало ли что. Полагаю, что на Ганимеде им не придется скучать.

Ричард Корнби, командир роты Звездных Рейнджеров, согласно кивнул головой..

Космокатер завис над посадочной площадкой и, плавно втягивая в себя языки пламени, коснулся базальта. На краю поля виднелись округлое здание космопорта и стреловидные башни маяков. За ними глыбились горы, четко выделяясь вершинами на фоне темного неба.

– Веселенькое место, – охарактеризовал окружающий пейзаж Златко и, повернувшись к остальным, сделал широкий жест рукой, как бы представляя им планету.

– Джентльмены, на этих заснеженных нагорьях мерзли первопроходцы космоса, герои-разведчики продуваемые дикими ветрами планеты. Нам предстоит продолжить дело отцов и на снегах Ганимеда порыть себя неувядаемой славой в битве с темными силами.

Посмотрите направо – перед вами бульвар Мефистофеля. По старинным преданиям аборигенов, именно в этом месте он и сломал свою левую ногу. Обратите внимание на живописную линию горизонта, напоминающую щербатую челюсть дракона после героической схватки с продукцией комбината синтетического мяса.

Посмотрите налево – к нам приближается мэр города с хлебом-солью и дежурной партией гостевых девочек.

Погромыхивая, приблизился бронированный вездеход – за кормой оседал шлейф выхлопных газов, на гусеницах налип снег. Из люка высунулся водитель, приветливо махнул рукой.

Десантники, позвякивая снаряжением, влезли в машину.

– Моррисон. Ральф Моррисон, – представился водитель. – А это – Джо Тревис.

Он кивнул на сидящего за турелью стрелка.

– Похоже, мы важные особы, – пробормотал Златко, усаживаясь поудобней, – нас встречают с эскортом.

– Режим № 3? – нахмурился Кречмер.

Моррисон кивнул.

– Да, только группами. Передвижение в одиночку запрещено.

– А что, собственно, произошло? – спроси Боб Энглер

– Сбежал опасный преступник. Обычно мы не придаем этому значения. Те, кому повезет выжить в каменной пустыне, сами приползают на Базу. Этот не вернулся. А вскоре бесследно пропали три охранника вышедших за территорию в одиночку.

Обратный путь пролегал по дну извилистого ущелья. Ле Лай вдруг показал на вышину скалы. Все повернули головы. Мелькнуло что-то круглое, черное, быстро исчезнувшее среди холмов.

– Это Кукран, – отозвался водитель, – ганимедский козел. Их довольно много здесь. На них охотятся, куртки из кожи кукрана пользуются спросом. А вот и рудник. Мы почти приехали.

В административной столовой было немноголюдно. За угловым столиком уютно устроились две девушки, наслаждаясь шоколадным мороженым и беседой. Патриция Браун, высокая угловатая шатенка, азартно выговаривала подруге:

– Нет, Дениза, не спорь, с первого взгляда можно сказать о человеке многое. Держу пари, я угадаю характер и национальность любого человека.

– Ты здесь уже давно, всех знаешь, – возразила подружка.

В помещение вошла Группа мужчин и поочередно стала заказывать обед на продовольственном компьютерном комбайне «Суперповар». Дениза лукаво мигнула в сторону вошедших.

– Докажи, а потом проверим.

Пегги с интересом взглянула на мужчин.

– Новенькие. Здоровые лбы. Это, наверное, смена надзирателей или новые охранники.

Первый от стойки отошел высокий, атлетически сложенный блондин с малоподвижным лицом. Выбрав столик, он принялся выгружать на него двойную порцию сосисок с капустой, две бутылки пива «Алеманния», запотевшие от холода.

– Немец или голландец, – предложила Пегги. – За тридцать. Жесткий суровый человек. Наверняка есть парочка сопливых мальчуганов. Очевидно, новый старший надзиратель. Приехал сюда на годик – подзаработать.

Вторым к столику подошел высокий смуглый брюнет. Замер, обернулся и подарил девушкам ослепительную улыбку.

– Вот это парень! – восторженно шепнула Дениза Пегги.

Та отмахнулась, шепча:

– Гуляш, сыр, зелень, вино, усы, разрез глаз… Славянин-южанин. Румын или серб, а может, турок. Любит женщин. Хочет казаться рыцарем, но по натуре эгоист.

Третьим был смуглый крепыш с восточным лицом.

– Ну, про этого ты много не скажешь, – фыркнула Дениза.

– Напротив, это очень интересный человек. Посмотри, какая походка, это же тигр, король. Какая уверенность в себе! У этого китайца какое-то рыбное блюдо. Экзотический салат с пряным остро пахнущим соусом. Маленькие мисочки с крышечками, из-под которых пробивается пар.

У стойки началась возни, два молодых парня шутливо толкались как расшалившиеся дети. Последний в очереди воспользовался этой заминкой сделал заказ и после двухминутной паузы, необходимой для выполнения, стал выбираться с перегруженным подносом.

– И где они таких шкафов набрали, – прошептала обомлевшая Пегги. – Канадец или янки. Ого, какой ростбиф! Салат по-виргински, пирог с олениной, яблочный пирог, Неужели он сам все это съест? Не знаю кто он, но любит покушать!

– Ой, а этот откуда взялся? Совсем мальчик!

– Ничего себе, мальчик, – скорее слон.

– Взгляни на его лицо – жизнерадостное, искреннее и какое-то доверчивое.

– Зачем он сюда приехал? – Пегги внезапно загрустила. – Здесь же блистон, уголовники, но главное – блистон. Зачем он сюда завербовался? Постой, – Пегги всплеснула руками, ошеломленно глянула на Денизу. – Они же не похожи на завербованных. Как я сразу не догадалась – это спецназ, команда из Корпуса Звездных Рейнджеров! Они будут ловить Оикаву. Ты посмотри сама, как они веселы, уверены в себе крепки, как на подбор. Они…

– Секундочку, – прервала ее Дениза. – Что этот тип делает с комбайном?!

У стойки высокий худощавый длинноногий парень ловко щелкая клавишами, заказывал все новые и новые блюда. По мере выполнения заказов он озадаченно крутил пальцем непокорную прядь волос и, видимо осененный новой идеей, начинал вновь с вдохновением пианиста стучать клавишами. Девушки присмотрелись. Суп по-марсельски, бигос, мясо по-томпильски, почки сотэ на крутонах, паштет из крабов, фисташковое мороженое.

– Ну и обжора, – не выдержала Дениза, – тощий, как щепка, а проглот, в него же столько не влезет – боже, камамбер. Не хватает только бургундского, ризотто и устриц.

Долговязый гурман выбил себе бутылочку испанской малаги, порцию нежной осетрины и… комбайн смолк, предсмертно мигнув всеми лампочками.

– Добил, проклятый, – прокомментировала Пегги. – Так всегда, дорвется какой-нибудь бездельник до последней модели «Суперповара» и ну извращаться, проверять две тысячи наименований, пока компоненты не кончатся.

Кучерявый извращенец сделал победоносный жест рукой и потащил добычу на столик. Замигали лампочки комбайна, щелкнули створки и столовую обдало неописуемым ароматом тропиков. На Большом блюде в окружении пучков желтоватых бананов высился красавец ананас. Сконфуженный парень, радостно улыбаясь, понес блюдо на стол.

– Да-а, – потрясенная Пегги не сразу обрела дар речи. – Я и не подозревала, что в картотеке есть такие блюда.

К восхищению девушек мужчины галантно пригласили их за свой столик. Девушки решили не обижать гостей отказом. Через пять минут все присутствующие перезнакомились. Девушки узнали, что высокого блондина зовут Пауль Кречмер, маленького китайца, оказавшегося вьетнамцем, – Ле Лай, смуглого брюнета-сердцееда – Златомир Чайковский. Это – Боб Энглер. А это – специалист по кухонным комбайнам Регедзинский Витар. Последним представили понравившегося Пегги здоровяка с детским лицом – Микаэль Гуревич. Можно просто Мик.

Они ели кисло-сладкий ананас, наслаждались сочными бананами, шутили, смеялись, подтрунивали друг над другом. Рассказывали о планете, делились впечатлениями. Вспоминали Землю, общих знакомых. Дениза сказала, что окончила Ричмондский колледж. Златко восхитился. Мир тесен. Они вспоминали друзей. Златко сыпал именами: Илонка Сабадош, Рэчел Дэвидсон, Николь Шеппард, Оливия Флинн… Классные девочки. Раскрасневшаяся от вина Дениза называла имена, фамилии, упоминала подробности. Пегги беседовала с Энглером и Гуревичем.

У Витара затуманились глаза. Он отчужденно глядел на остальных. Действительно, космос тесен. Здесь, на Ганимеде, в пятистах миллионах километров от Земли, не уйти от себя… Николь… Моя радость и боль мое счастье и беда, моя награда и мое проклятие… Златко знает ее, значит, ОНА своего не упустит. Былая ревность всколыхнула душу, разбередила сердце. Николь, как на тебя смотрят мужчины. На любых конкурсах красавиц, претендентов и чемпионок, ты была бы вне конкуренции. Николь обворожительная и веселая, озорная и остроумная. Любительница пикантных историй и щекотливых ситуаций. Но он знал ее и другой. Одинокой, страдающей, ранимой, отрешенной от окружающих. Но помочь ей он был не в силах, в ее мире для него не было места. Роман был вполне стандартным. Розы, поцелуи, упоительные встречи. Она была изменчивой, как море. Он боялся потерять ее и потерял. «Ты красивый мальчик, Витар, но должна же быть в мужчине хоть капля мужества». Капля мужества… Оскорбление, словно пузырящийся плевок, жгло его душу. Мик толкнул его – ты что, уснул? Наворачивай!

База представляла собой кольцеобразное здание, собранное из стандартных блоков. Внутри находились жилые помещения персонала и охраны, радиорубка, столовая, оранжерея, спортзал, хозяйственные помещения и гаражи с техникой. Десантникам выделили три двухместные комнаты гостиничного типа в левом крыле здания.

– И как это вы сумели найти три комнаты рядом? – поинтересовался Чайковский. – Мы никого не потесним?

– Видите ли, – лейтенант Моррисон помедлил, подбирая слова. – Одна комната резервная, а две другие опустели недавно… Ребята не любят этот конец коридора. Даже Хитченс переселился отсюда, и правильно сделал – лично я тоже не смог бы здесь…

– М-да, – хмыкнул Кречмер, – вы говорите, эта?! Златко, мы будем жить здесь. Гуревич с Регедзинским поместятся в соседнем номере, а Ле Лай и Энглер в комнате напротив.

Непринужденно насвистывая, Чайковский уложил вещи в тумбочку.

– Пауль, посмотри, что я нашел!

На ладони лежал серебристый кристалл звукозаписи. «Включи, – Попросил Пауль, – это Рихтер». Щелкнула клавиша. Чистый почти человеческий голос скрипки заполнил комнату. Скрипка манила, пела, плакала, жаловалась, умирала, завораживая людей…

…Мику понравилась комната. Он вообще принадлежал к той счастливой категории людей, которые с улыбкой смотрят на мир и с комфортом устраиваются где угодно. С наслаждением вытянувшись на кровати, он рассматривал цветные стереоснимки, которыми были щедро оклеены стены и даже потолок комнаты. На снимках были изображены девушки, автомобили, космические корабли, знаменитая яхта «Санбим», победитель регаты Меркурий – Марс.

– А это что такое? – Мик присмотрелся. На колоссальном парусе космической яхты четко виднелись золотистые многометровые буквы: «Ю-Эф-Си гарантирует. Персиковый джем „Джава-Хети“ – это Победа!»

– Витар, ты посмотри сюда, интересно, сколько Юнайтед Фрут Компани заплатила за рекламу.

Витар был занят. Навстречу ему среди лазурных брызг и золотого песка бежала пышноволосая белозубая девушка в прозрачном костюме для загара. «Джиневра!» – кричали огромные буквы. «Джи-нев-ра – это путь к счастью!! Дживевра – это королевская красота, здоровые зубы, красивое тело!!! Выращивайте зубы только у нас! Фирма „Джиневра“ поможет Вам».

Насмотревшись, он скользнул взглядом по тусклой броне «Остин-Насхорна» и остановился на снимке «Марсианских фантомов», популярнейшей синг-группы последнего года: четыре мужские фигуры с неподвижными лицами в блестящих костюмах и в центре суперзвезда, солистка группы – великая Майори Мессьер в чем-то красно-белом, изогнувшись, словно язык пламени. Идол молодежи. Сексмечта миллионов. В углу снимка неровными буквами было начертано короткое ругательство.

– Ну, это он зря, – возмутился Регедзинский. – В прошлом хит-параде я поставил «Марсиан» на первое место…

– Наверное, у тебя разные вкусы с этим квокером, – прокоментировал Гуревич.

– Я бы с ним поспорил, – продолжал Витар, – поговорил по душам и… – Витар осекся.

В хлопотах по устройству, ознакомлению с местными условиями пролетел день. Вечером Кречмер подвел итоги.

– Рудничок ничего – три тысячи рабочих плюс охрана, администрация, геологи и прочая шушера. Девять миллионов годового дохода, как любезно сообщил управляющий рудником мистер Джефферсон. Так вот, все они изнывали от скуки в этой дыре, когда случилось ЧП. Правда, два года назад был удачный побег группы Белова-Будрайтиса, помните, известные охотники и браконьеры. Отлавливали редких животных для частных зоопарков и Голливуда. Их взяли с поличным на Данае и влепили пятнадцать лет. Они сбежали с помощью богатых друзей. Космокатер, планетолет – и до свиданья.

– Помним, – протянул Энглер, выразительно глядя на Кречмера. Тот продолжал:

– Утром, разбившись на пары, начинаем обследовать горы, хотя не исключено, что преступник прячется где-то поблизости. Беглеца зовут Кадзус Оикава, он же Доганай, он же Томасира, кличка «Белый Тигр». Японец по национальности, 34 года – десять лет заключения. Тотализатор, рэкет, ограбление «золотого экспресса», несколько более малых дел. Один из руководителей преступной империи «Анаконда», правая рука знаменитого Кендзи Токугава. В совершенстве владеет боевыми системами самозащиты. У него шестой дан ниндзя дзюцу. Разыскивая его, бесследно пропали трое охранников рудника. Да, сгинули бесследно. Преступник вооружен, хитер, изворотлив и дьявольски опасен…

На руднике Оикава находится почти 6 месяцев. Авторитетная личность. Исчезновение японца никого не встревожило, решили, что это несчастный случай или кто-то свел счеты. Но вот 9-го…. побег был седьмого, а девятого стрелок охраны Бакстер не вернулся с охоты на кукранов. Начались поиски. Был обнаружен штрек, выходящий на поверхность, через который, очевидно, и бежал заключенный. Во время прочески местности пропал охранник Спенсер. Друзья погибших Генри Аткинс и Ларри Хитченс самовольно продолжали поиск. По словам последнего, они на несколько минут разделились, обходя каменную гряду. Больше Аткинса никто не видел. Начальство распорядилось прислать на поиски спецгруппу Звездных Рейнджеров.

Кроме того, Джефферсон сообщил, что одновременно с побегом Оикавы патрульным корнетом в запретной зоне был задержан грузовой космолет 3-го класса «Гальтимор». Груз и документы в порядке, но на лицо связь с побегом «Белого Тигра». К сожалению, доказать это не удалось, экипаж «Гальтимора» отделался штрафом.

– Наша задача, – продолжал Кречмер, – изловить Оикаву, думаю, он прячется где-то поблизости, чтобы добыть продовольствие или пробраться в космический корабль. Ознакомьтесь с топографическим портретом японца. С карточки на присутствующих глянуло желто-серое, широкоскулее, безбровое лицо. Узкие черные глаза, в которых таился вызов.

– М-да, красавчик, – Чайковский перевернул карточку, прочел описание примет преступника и огорченно вздохнул,

– Особых примет нет.

– Зато есть древняя чертовщина Востока. Это же чудеса – продержаться две недели в заснеженных горах, в разреженном воздухе, когда ночью за минус двадцать. Вот это цигун!

Энглер скептически усмехнулся.

– Насчет чудес и цигуна не знаю, не знаю, лично я скорее верю в спальный мешок в обыкновенный примус.

Закончив разговор, они стали расходиться по кемнатам, но едва Кречмер открыл дверь, как наткнулся на ожидавшего в коридоре стрелка охраны. Too молодцевато представился.

– Сэр! Прощу прощения, но мне нужно поговорить с Вами. Сержант Хитченс, сэр.

Кречмер пропустил его в комнату.

– Слушаю Вас, сержант.

– Возьмите меня с собой на поиски Оикавы, я хорошо стреляю, знаю местность, знаю японца в лицо, я буду полезен для Вас… и еще я хочу посчитаться с этим ублюдком за Генри. За Генри Аткинса, моего друга.

Кречмер чуть нахмурился. Хитченс заторопился.

– Я хорошо знал Бакстера и Спенсера… не умею красиво говорить, но это были славные ребята, а с Аткинсом дружили с детства. Я должен, понимаете, должен расквитаться с этим мерзавцем.

Эти слова Хитченс произнес, не отрывая своих горящих глаз от лица Кречмера. Тот, помедлив, окинул взглядом остальных. Ле Лай и Энтпер остались невозмутимыми, на лицах Гуревича и Чайковского отразилось сочувствие. Только Регедзинский смотрел настороженно – ему было не по себе, тон Хитченса, его интонация показались ему зловещими. Глядя в лицо Хитченсу, Кречмер медленно, с расстановкой произнес:

– Мне понятны Ваши побуждения, но мы будем действовать самостоятельно.

Хитченс несколько секунд смотрел в лицо Кречмера словно не веря в услышанное, хотел что-то сказать, но передумал, отдал честь и вышел из комнаты.

– Занятный тип, – первым заговорил Энглер.

– А почему бы его и не взять? – спросил Мик.

– Во-первых, – командир прошелся по комнате, – эмоции мешают работе, во-вторых, он был бы неизвестное звено в нашей группе, и я не вправе брать на себя ответственность за его жизнь, в-третьих, – Кречмер сделал паузу, – у Оикавы на Базе может быть сообщник.

Второй час продолжалась проческа местности. Облаченные в скафандры с ракетными ранцевыми двигателями, рейнджеры облетали скалы. С помощью инфракрасного прицела, находящегося в шлеме и совмещенного с универсальной винтовкой «Бренн», они пытались обнаружить единственный признак живого существа в этой каменистой пустыне – тепло. Оикава мог прятаться, маскироваться, не двигаться, не оставлять следов на камнях и снегу. Но он й& мог перестать есть, перестать дышать – следовательно, испускать тепло, если он, конечно, был жив. Кречмер и Чайковский просматривали северное нагорье. Гуревич и Регедзинский – отдаленные отроги хребта Мефистофеля. Энглер и Ле Лай прочесывали местность у Базы. После обеда, заправки двигателей горючим и уточнения границ районов рейнджеры вновь приступили к поиску. То снижаясь, то взмывая к вершинам, они тщательно обследовали каменные россыпи и-расщелины.

Постоянное напряжение, постоянное ожидание выстрела – все это раздражало Мика и Витара. Их самих так долго учили стрелять по движущейся цели, что они не сомневались в способностях другого стрелка оборвать полет. Раздражала и утомляла безрезультатность поисков.

Сначала горы, ущелья, трещины и долины казались неведомыми и загадочными, потом примелькались и стали сливаться во что-то однообразное. На четвертый день безуспешных поисков Витар растерял свой запас энтузиазма. Вершина, склон, осыпь, расщелина, опять склон, опять вершины, опять трещины… От утомления он стал терять чувство реальности, ему казалось, что он летит вдоль бесконечной, неровной стены. Когда наконец в инфра-прицеле он увидел ярко-красную точку, от неожиданности он чуть не выстрелил. Ликуя, сделал левый разворот и, удерживая объект в прицеле, дал увеличение. Неясный силуэт не двигался. Надо приблизиться. Витар приземлился в стороне, переключил «бренн» на одиночные выстрелы и стал подкрадываться к преступнику. «Сейчас главное – осторожность, подберись поближе, не спеши, хорошенько прицелься, нужно обезножить. А может, взять живьем – не хочется без нужды дырявить человека… Нет, рискованно, у Оикавы наверняка есть оружие, придется отключить конечности, успокойся, Витар, не торопись – так, Витар, молодчага, – он осторожно выглянул из-за валуна…»

– Пся крев, как говорила моя мама. Опять кукран. Как они надоели, эти ганимедские козлы, теплокровные представители местной фауны. А как здорово было бы крикнуть: «Руки вверх, бросай оружие, сопротивление бесполезно!» Приятные мечты, а в жизни, как всегда, не везет.

Вечерняя тренировка по рукопашному бою продолжалась второй час. Разминка, отработка связок и комбинаций были окончены – шел жесткий спарринг в полный контакт. Чайковский работал с аккуратным, методическим Энглером. Боб уважал партнера и четко фиксировал удар. Мик и Витар ходили по кругу, как бойцовые петушки, стараясь поймать друг друга на ошибке… Будь у них побольше сил, поединок был бы интересней. Но обоим основательно досталось от предыдущих партнеров. Витар дышал, как загнанная лошадь, пот щипал глаза. Мик также был измотан. Мысленно согласившись на ничью, Витар для вида маневрировал, делал финты, сохраняя дистанцию. За спиной Мика Витар увидел Ле Лая, отброшенного чьим-то ударом. Яростно шипя, со свирепым выражением лица, маленький вьетнамец бросился вперед на невидимого за спиной Мика и отлетел…

– Кто это его так? – удивился Витар, не в силах оторваться от захватывающей схватки..

Ле Лай, гибкий и прыгучий, как леопард, скользнул к противнику, нанес удар ногой, отскочил, замер в низкой стойке, почти распластавшись над полом. Словно змея, свивающая свои кольца, перетек назад, уходя от атаки, раз, другой, и… с резким гортанным выкриком, оттолкнувшись от пола руками, взметнул в воздух свое тело, «выстрелил» ногой вверх и кубарем покатился по площадке, вскочил, попятился под градом ударов. Кречмер, словно многорукий гигант древности, молотил его руками и ногами.

Бац – голова Витара дернулась в сторону. Все поплыла перед глазами. Сквозь радужные искорки и слезы он различал фигуру Мика, который шевелил губами. Витар побрел к скамейке. Голова гудела. У него был коричневый пояс по каратэ, но в группе они с Миком были самыми слабыми. На десять ударов Кречмера он мог ответить одним-двумя.

После стальных объятий Пауля Витар чувствовал себя помятым и оглушенным.

– Когда я научусь быть таким, как Кречмер… Командир – один из лучших рукопашников крейсера. Пожалуй, только Джероу и Ходжес могут соперничать с ним. Мику тоже трудно, но у него геркулесово сложение, он сильнее меня. Раньше я за счет техники его бил, сейчас он все время прибавляет и спарринг идет практически на равных.

Тренировка закончилась. Все потянулись в душевую. Подошел Кречмер, заглянул в глаза, похлопал по плечу: «Все в порядку. Маркиз? Терпи, сам виноват… Запомни житейскую мудрость: у трав, растущих на мягкой почве, слабые корни; трудности и лишения закаляют».

На ужин он пришел последним. Его встретили нетерпеливыми возгласами.

– Наконец-то шеф-повар явился!?

Пегги сделала умоляющее лицо.

– Витарчик, миленький, постарайся, выбей что-нибудь особенное. У нас не получается. Одни сушеные бананы да ананасная пульпа.

Витар пощелкал клавишами.

– Блинчики с патокой, чай, ваза с яблоками и все? – удивились девушки.

– У повара настроения нет, – хмуро ответил Регедзинский. – Да и у меня, признаться, тоже.

Витар ушел за соседний столик.

– Что это с ним? – поразилась Дениза.

– Потеря аппетита на почве скулобитной ипохондрии! – самодовольно ответил Гуревич. – Не обращайте внимания, это скоро пройдет. Я имею в виду потерю аппетита.

За соседним столиком, уписывая десерт, Златко повысил голос:

– Это же чудо, если японец жив до сих пор. Лично я уверен – он давно превратился в снежную мумию. Что он ест? Надолго ли у него хватит продуктов и тепла?

– Меня беспокоит другое, – произнес Кречмер. – Джефферсон сказал, что скоро прибудет грузовой корабль за блистоном.

– Вы опасаетесь, что беглец прячется на планетолете? – удивилась Пегги. – Там электронная система безопасности и охрана на каждом шагу.

«Я опасаюсь не попасть домой к сроку», – подумал Кречмер, снисходительно глядя на девушку.

Поддерживая, предположение Чайковского, вступил в разговор Боб Эвглер.

– Я полагаю, этот сверхчеловек сидит где-то неподалеку, на Базе.

– Нечего гадать, – заключил командир. – Пора спать, утром опять поиск.

Наутро они напали на след. Кречмер нашел на склоне горы, поросшей мхом и карликовыми деревьями, рюкзак с консервами. Пауль радировал на Базу о находке и вместе со Златко принялся обследовать склон горы, изрытой пещерами, щедро усыпанный валунами. По склону сбегали еле заметная тропинка, справа была расщелина. Прибывшие Мик и Витар получили приказ обследовать пещеры.

– Будьте осторожны, парни, максимум внимания, ни в коем случае не расходиться, не теряйте друг друга из виду. Элатко, обследуй статный склон горы, вдруг пещеры окажутся сквозные…

Гуревич и Регедзинский вошли во мрак. В свете фонарей вспыхивали сталагмиты. Каменные своды экранировали приемники – связи не было. Они долго блуждали по узким извилистым коридорам, которые часто разветвлялись. Наконец, поняв, что поиски бесплодны, они решили вернуться.

– База, база! Говорит Чайковский. Кречмер у вас, прием.

Там ошарашенно помолчали, затем откликнулись:

– Говорит лейтенант Моррисон. Кречмера у нас нет. У вас что, возникли проблемы?

– Пауль пропал?! – растерянно произнес Златко. – Вызываю Гуревича и Регедзинского – не отзываются. Боб, Ле Лай, вылетайте на помощь, а то мне холодно и страшно, – пытался пошутить Чайковский.

Когда Мик и Витар выбрались из пещеры на дневной свет, все уже были в сборе.

– А разве… Пауль не с вами? – Златко внимательно посмотрел на них..

Витар хотел ответить, но, увидав напряженные ожидающие лица остальных, понял, что случилось что-то недоброе, непоправимое… Они молча смотрели друг на друга, с трудом осознавая происшедшее. Белый Тигр был жив, он только что дал знать о себе. Пропал из командир…

Поиски на поверхности не дали результатов. Камни не сохранили следов. Нужно было искать в пещерах.

Вторые сутки длилась безрезультатная проческа пещер. Мик и Витар решили обследовать расщелину на склоне. Они долго карабкались и пробирались среди камней, затем коридор расширился и рейнджеры протиснулись в темную овальную комнату со вторым входом. В комнате находились спальный мешок, примус, саморазогревающиеся консервы, коробка патронов к «Скорчеру-900». Хозяин вещей отсутствовал. Гости облюбовали себе противоположные темные углы и, устроившись поудобнее стали терпеливо ждать.

Прошли сутки, но Гуревич и Регедзинский не возвращались. На Базе поднялась суматоха. Мистер Джефферсон был разочарован. Трое звездных рейнджеров, отлично вооруженных, превосходно обученных, в совершенстве владеющих боевыми системами самозащиты, исчезли так же бесследно, как и обыкновенные стрелки охраны. Началась поисково-спасательная операция. Космокатер, флаеры, транспортеры – все было брошено в роковой квадрат. Тщательно обследовали каждый метр.

Под темными сводами пещеры остановилось время. Буйное, стремительное) упругое время замерло, застыло, оледенело. Засада молча, терпеливо ждала своего часа. Надежда, что Оикава придет, согревала душу. Не шевелясь, не разговаривая, неподвижные, словно каменные статуи, Мик и Витар застыли в ожидании врага. Минули сутки. Хотелось есть. Несмотря на обогрев скафандров, было холодно. Они решили ждать до последнего, им жутко осточертело пребывание на этой нудной планете, а послезавтра за грузом блистона придет рейсовый планетолет. Исчезновение Кречмера подхлестнуло их, но, не видя смерти, они не осознавали ее. Для них это было что-то вроде игры в прятки, тест на выживаемость. Витар закрыл глаза и погрузился в воспоминания.

Встречи с Николь… Она была то доверчивой и открытой, словно бесхитростная девочка, то скрытой и загадочной, словно сфинкс. Вокруг нее всегда была какая-то недоговоренность, недомолвки, какая-то тайна. Николь, милая, ты кружилась в водовороте жизни, меняла любовников, как перчатки. На твой свет, как мотыльки, летели мужчины, сгорая в пламени любви. Ты была по уши засыпана предложениями о браке, колебалась, выбирала, берегла себя – все боялась продешевить. Золотая девочка ждала своего принца – человека, от которого дрогнет ее сердце. Кавалеры были разные: блестящие и скучные, интересные и зануды. Тебе не дано узнать, кто из них сделает карьеру. Возможно, ты ошибалась, но это неважно, тебе будет что вспомнить, представ перед Всевышним.

Витар оживил в памяти одну встречу, их разговор. Он принес ей стихи, красивую старинную балладу о любви. В ответ она засмеялась: «Вит, я старше тебя на целую вечность, прошу, никогда не говори мне о любви, признания мужчин мне надоели, и вообще… к чему любить, к чему страдать – ведь все пути ведут в кровать, не лучше ль с этого начать!»

«Я не мог бросить тебя, – размышлял Витар, – я оказался слишком слабым, мягким, сопливым, нытиком, и дождался – ты сама меня бросила. Приворожила и бросила. И весь следующий год я тебя помнил, желал, ненавидел. А как я ревновал, узнавая о твоих новых увлечениях. Я зная о тебе все… Я тебя выслеживал каждый день. Убить тебя, убить себя – наверное, даже в горячечном бреду сумасшедшего не привидится то, что мелькало в моем воспаленном мозгу.

Дважды я узнавал, что Николь вспоминала обо мне – как поживает Витар? Куда он исчез?… Я мгновенно вспыхивал, загоралась надежда… И все начиналось сначала. Память убивала меня, как минное поле сапера, – каждая улица, каждый дом, угол, дерево, похожее платье, прическа взрывались в голове воспоминаниями. Многократно… Мой мозг зациклился на тебе. О Николь, нежная и задумчивая, то вдруг яростная в гневе и убийственно прекрасная, как во время последней встречи, когда она отшила меня. Спасибо другу! Мик спас меня, вырвал из депрессии. „Забудь ее, Вит, нас ждет дело для настоящих мужчин. Хочешь узнать мир? Другие миры… Испытать себя в настоящей борьбе, ощутить упоительное чувство схватки и победы. Стать Звездным Стражем Человечества! Сделай свой выбор“».

Они подписали контракт на двенадцать лет. Витар взял девичью фамилию матери (фамилия его отца была довольна известна, а Витар не хотел протекции). Вступление в корпус Звездных Рейнджеров… Режим тренировок в учебном лагере не оставлял времен-и на прошлое. Странно, что он вспомнил о Николь здесь, когда дело дошло до настоящей работы.

Витар очнулся. Посторонний звук проник в его сознание. Он прислушался. Кто-то осторожно шел по коридору, приближаясь к ним. Неизвестный остановился. У Витара вспотели ладони. Мик, заметив, что слишком напряжен, расслабил мышцы и нацелил ствол «бренна» на вход. Витар понимающе кивнул и потянул из кармана световую гранату. Шаги стали удаляться. «Почуял что-то», – мелькнуло в мозгу Витара. Он раздавил капсюль и метнул гранату в коридор, успев прикрыть глаза. Сквозь веки и ресницы ударил белый свет. Мик выскочил в коридор, Витар за ним. В длинном коридоре было пусто. Десантники прижались к стенам.

«Куда он делся?» – прошептал Мик.

– Я так и думал, что это вы, – раздался в наушниках спокойный голос Боба Энглера. От стены отделилась тень.

– Не надо стрелять. Мы вас ищем вторые сутки. Попит наверх.

Итоги поисковой операции были таковы: 1. Кречиера найти не удалось. 2. Оикаву в окрестностях Базы найти не удалось. 3. Стало очевидно, что человек не может выжить в условиях Ганимеда без источников тепла. Десантники продержались около полутора суток, почти полностью исчерпав энергозапас скафандра. 4. Следовательно, японца нужно искать на руднике. 5. Регедзинский и Гуревич получили выговор.

Витар распахнул дверь и вошел внутрь. Боб страховал в коридоре. В полутьме угадывались очертания машин. ИК-прицел показал – тепла живых существ нет. Рейнджер включил свет и оглядел помещение. Два черных робота проходчика, несколько сломанных буров, полуразобранный вездеход с деформированной кабиной…

Витар обошел машину и замер: у его ног, под заиндевевшим пластиковым чехлом, угадывались очертания человеческого тела. Витар огляделся, осторожно ткнул лежащего ногой, опасаясь ловушки. Похоже, труп…

Витар помедлил, свыкаясь с реальностью. В коридоре Энглер переговаривался с Гуревичем, слышался лязг дверей, приглушенные расстоянием шаги.

– Кто-то из охранников или Оикава?

Витер отдернул чехол. Незнакомая девушка. Красивое лицо, короткая стрижка, темно-синий комбинезон Холодная и неподвижная, она казалась живой, но на ее лице не таял иней. Витар позвал Боба, показал находку. Тот деловито осмотрел ее, согнул ей руку. оттянул веко. Искоса взглянув на Витара и подавив скользнувшую улыбку, дотронулся до ее запястья. Витар с нарастающим напряжением следил за его действиями. Внезапно кожа на ее руке вздрогнула, шов распался и они увидели разноцветные провода и пучок синтетических сухожилий.

– Биоробот, – сообразил наконец Витар.

– Как ты догадался? – он взглянул на друга.

– Маркиз, где же твой голос крови! – засмеялся Боб. – Аристократы должны разбираться в женских ручках. Где ты видел у холодного трупа гибкие конечности?

Витар насупился. Маркизом его прозвали на первом курсе за отчужденность и высокомерие. Позднее отношения с товарищами наладились, но прозвище прилипло. Боб закончил осмотр,

– Похоже, поврежден позитронный мозг. Полагаю, из-за повышенной радиации.

– Ну все-то ты знаешь, – вздохнул Витар. – Признайся, старик, ты сразу знал, что это робот. Ведь имитация полная…

– Да, отличная работа, – улыбка Боба сразу поскучнела, и, став серьезным, он ткнул пальцами в нагрудный карман комбинезона робота.

– Видишь буквы? Модель КН-29. В просторечии «Катрин».

– Понимаешь, меня самого однажды разыграли. Я даже ухаживал за подобной штукой в течение двух часов.

В дверь заглянул Гуревич.

– Ну, скоро вы там? Во дворе уже строят заключенных Сейчас во втором блоке будет шмон.

Заканчивался обыск во втором блоке. Регедзинский уже повернул к выходу, но Кто-то потянул его за рукав. Глядя в сторону, пожилой заключенный шепнул:

– Пожалуйста, мне нужно поговорить с вами наедине.

Витар грубовато подтолкнул старика.

– Шагай в пищеблок. Там мы еще не были.

Интересно, что он хочет сказать? Боится сообщников Оикавы? Кажется, сейчас мы сядем на хвост Белому Тигру.

Старик, оглядевшись, вытащил толстую тетрадь со стертыми углами.

– Передайте ее на Землю. Понимаете, я математик. Это труд моей жизни.

Старик увидал выражение лица Витара и зачастил:

– Здесь совершенно новое направление. Поймите, это очень важно. Умоляю Вас…

– Ты же знаешь, дед, все сообщения через администрацию.

– Они не поймут. На Земле я знал троих, кто смог бы в этом разобраться.

Витар, заинтересовавшись, глянул на обложку тетради, прочел адрес, фамилию, имя, кому следовало передать, чуть вздрогнул и, решившись, взял тетрадь.

– Как вас зовут?

– Джеймс Огин. Если не сможете пробиться к нему, попробуйте разыскать Клубова или Штейна.

– Я смогу.

Витар оглядел старика с ног до головы, словно стараясь его запомнить, и повторил:

– Я смогу…

Заключенные строились во дворе. Шестой блок. Регедзинский устало огляделся. Нахмуренные, суровые, колючие взгляды. Отчужденные холодные лица. Взгляд рейнджера медленно скользил по ним, задерживаясь на отдельных лицах. Оикавы не было. Где же его искать? Под землей, в шахте? Внезапно в мозгу что-то щелкнуло и Витар в первую секунду даже не узнал собственный голос.

– Номер 3389, выйти из строя. Повторяю: выйти из строя. Имя, фамилия?

Невысокий тщедушный человек с испуганным лицом сделал два-три неуверенных шага перед строем. Согнулся в поклоне.

– Ямада Кацураги, сэр.

Подскочивший сзада Гуревич локтевым сгибом левой руки прижал горло человека, правой ощупал его одежду.

– Оружия нет, Витар, ты не ошибся? Хочешь сказать, что этот дистрофик – Оикава? Что-то этот мешок костей не похож на Белого Тигра. Как он мог убить Кречмера? Пауль был сильнее любого из нас. Вообще, Оикава был выше и сильнее.

– Посмотри на его руки. – Витар показал сухую и твердую ладонь человека, утолщенные фаланги пальцев и достал наручники.

– Надо проверить по компьютеру.

Наручники с лязгом захлопнулись… в пустоте. Человек мягко откинулся назад на Мика… гортанный выдох – молнией дернулась нога, Витар перегнулся пополам, с каким-то утробным хрипом, не в силах охнуть от боли. «Э-э», – успел сказать Гуревич, острая боль пронзила ногу. Мик, стиснул зубы, прижал горло Оикавы. Что-то мелькнуло перед глазами, в голове как будто разорвалась бомба и оранжево-черные круги заслонили мир. Чайковский увидел, как маленький человечек нанес ошеломляющий удар ногой через плечо в лоб Гуревичу и освободился от захвата.

– Не двигаться – буду стрелять!

Короткая очередь обожгла стену над головами заключенных. Оикава, а это был он, полоснул двор взглядом, оценивая обстановку: двоих врагов он отключил, их оружие незнакомо, третий в двенадцати метрах перед ним – далеко, не допрыгнуть. Решительный взгляд, подобранная, слегка раскоряченная фигура, ствол нацелен на него, но сзади заключенные, стрелять он не будет, если не трогать оружие. Слева еще двое торопятся на помощь. Бежать от них нельзя – пристрелят в спину. Замешаться в толпу стратегически безнадежно. Нужно продолжать бой. Сначала заблокировать линию огня. Он метнулся влево, навстречу тем двоим. Энглер, мчавшийся навстречу, как ураган, прыгнул и ударил ногой. Оикава мягким прокатом проскользнул под ним. Вскочил. Перед ним был пятый. В низкой стойке, приподняв руки с сомкнутыми пальцами. «Вьетнамец школа Черного Леопарда», – машинально отметил Оикава.

С резким оглушительным выкриком Белый Тигр атаковал, ударил еще, еще, но завершающий маваши пришелся в воздух. Ле Лай, припав к земле, стремительной вертушкой подсек японца. Оикава, падая, сгруппировался, катнулся, вскочил. Удар в голову бросил его на бетон. Когда Кадзус поднялся, в лицо ему смотрели стволы автоматов. Оикава выплюнул сгусток крови:

– Шакалы!

Допрос Оикавы длился больше часа. Японец молчал. Он как будто ушел в себя. Из этого отрешенного состояния его не могли вывести ни вопросы и окрики, ни пощечины и удары.

– Бесполезно, – сказал уставший Моррисон. – Он замкнулся и будет молчать. Увести.

..Втолкнув Оикаву в камеру, Чайковский вошел туда сам.

– Слушай, ты, – голос Чайковского дрожал от ярости, – старая, драная кошка! – дуло «бренна» неподвижным зрачком глянуло в лицо японца.

– Сейчас я тебя убью, при попытке к бегству, ты понял? Где Кречмер? Говори.

Оикава бесстрастно смотрел сквозь Чайковского.

– Говори, гад, если хочешь жить. Где Пауль? Все остальное мне безразлично. Где мой командир? Считаю до двух. Потом я тебя убью. Раз. Говори, жаба. Сейчас твои мозги брызнут на стену.

Лицо Оикавы побелело, глаза закатились. Он дернулся, запрокинул голову, схватил себя руками за горло и, хрипя, стал валиться назад. Чайковский позволил ему упасть и переключил «бренн» на малый накал.

– Придуривать вздумал, сейчас тебе будет легче! Лазерный луч обжег ноги Оикавы. Вскрикнув, тот вскочил.

– Задергался? Вот видишь, сразу полегчало. Жарко? – Чайковский был серьезен. – Сейчас сделаю пару дырок для вентиляции.

Корчащийся от ожога Оикава с испугом глянул в глаза Чайковскому. Он понял, что человек с «бренном» не шутит. Рядом с ним стоит смерть. Оикава сглотнул подступивший комок, сделал усилие и стал говорить, сначала медленно, а потом все быстрее, будто боясь, что не успеет досказать всего.

– Я не убивал, не убивал! Я хотел только вырваться из этого ада. Три дня я прятался в скалах, гнетущее одиночество, холод… Три дня мерцал огонек надежды, что меня спасут. Но ракета не пришла. Я понял – что-то случилось. Я спрятал радиомаяк, оставил веши в расщелине для отвода глаз, чтобы думали, что я пропал в горах и вернулся на рудник. Стал жить под чужим номером. Возвратившись, я узнал об исчезновении охранников. За побег и ваших травмированных щенков мне добавят срок, но я никого не убивал – ни охранников, ни вашего товарища. Верьте мне, я говорю правду.

Резкий удар в пах заставил японца согнуться.

– Живи. А это тебе за щенков.

Златко наотмашь ударил Оикаву «бренном» и вышел.

– Поздравляю, задание выполнено. Преступник пойман. – Мистер Джефферсон натянуто улыбался. Поимка беглеца на территории рудника обещала неприятности по службе, а не награды.

– Позвольте от лица администрации пригласить Вас на прощальный ужин.

– С прощанием повременим, – ответил Чайковский. – Нужно закончить кое-какие дела на плато.

Совещалось четверо, врач запретил беспокоить Гуревича, тому требовался покой после тяжелой травмы головы.

– Итак, Оикава отпадает. Нападение местных животных маловероятно. Флора и фауна Ганимеда достаточно изучена. Пауль был сама осторожность. Нападение было внезапным, он не падал или подпустил к себе опасность. Что, если причина гибели Кречмера – человек? Маньяк-убийца с Базы. Может быть, это Хитченс, которого я не видел с той встречи, или кто другой… Полагаю, у него отклонения в психике в связи с блистоновым облучением.

– Я не верю в маньяка. Мы переворошили всю округу, облазали эти проклятые пещеры до самых отдаленных углов. Были в расщелинах и трещинах, достаточно долго, чтобы спровоцировать убийцу. На нас никто не напал.

– Ты забываешь, Витар, – вновь заговорил Чайковский, – мы действовали парами. Кречмер и охранники оставались на какое-то время в одиночестве. Убийца нападает только на одиночек, поэтому я пойду один. Энглер и Регедзинский страхуют, Ле Лай контролирует обстановку на Базе. Присматривай за Джефферсоном, мне не нравится его кислая физиономия. Похоже, старается поскорее нас спровадить.

– Парни, есть идея. Давайте установим над долиной несколько видеокамер и все будет окей.

– Прекрасно, Боб, вот сегодня и займешься этим делом, Витар тебе поможет.

На скалах было неуютно. Дул ветер. Устанавливая видеокамеры, Витар несколько раз озирался. Ему чудился взгляд в спину, слышались какие-то звуки из трещин. На противоположном склоне, изрытом черными провалами пещер, усеянном огромными валунами, нагромождениями различных камней, было тихо. Где-то здесь, немного в стороне, они нашли убежище Оикавы. Вигар почувствовал; как холодеет затылок, словно в шлеме скафандра был сквозняк. Он снова обернулся. Кто-то невидимый отсюда следил за ним из черной глазницы пещеры. Витар наклонился к камере, для видимости покопался, припорашивая ее снегом. Левой рукой незаметно перевел переключатель «бренна» на режим «гранатомер». Молниеносно развернувшись и присев на одно колено, он всадил три гранаты в черный провал пещеры. Полыхнули багровые вспышки, склон заволокло дымом и пылью. Витар сменил позицию. Взвыл двигатель; Энглера. Боб сделал подскок с соседней вершины и, пикируя лазерным лучом, исчерпал клубящееся облако.

– Что это было? – жизнерадостно поинтересовался Боб. – Сейчас посмотрим.

Когда пыль улеглась, они осторожно приблизились. Блестящие каменные подтеки на спине – след лазерного луча. Оплавленный пол в пещере, каменные осколки, гарь, пыль и больше ничего. Разочарованный Боб искоса взглянул на Витгара. Уши Регедзинского горели от стыда. Что подумают о нем ребята? Боится собственной тени. Стреляет налево и направо. Данайские привычки палить без разбору, их пора бросать. Он взобрался на огромный валун, лежащий чуть ниже входа в пещеру, огляделся – хороший обзор, и установил последнюю видеокамеру.

Стрельба не обошлась без последствий. Энглер (кто бы мог подумать?), верный товарищ Боб, рассказал о случившемся и потребовал оставить Витара на Базе.

Над космопортом зажглись огни маяков. Прибыл долгожданный грузовой планетолет с почтой, продовольствием, оборудованием. На обратном пути корабль заберет контейнеры с бистоном. Джефферсон приказал установить повышенный режим охраны.

Витар бесшумно приподнялся. Было тихо. Он быстро оделся и выскользнул за дверь. Через полчаса он приземлился на плато. Ночью вершины выглядели зловещими и мрачными. Если бы не компас, он мог бы подумать, что заблудился. Включив инфраприцел, Витар поискал вокруг. На экране засветилась ярко-алая точка. Витар поудобнее пристроил «бренн» и оглянулся. Все в порядке. Точка-приближалась, он уже различал очертания человеческой фигуры. Кто-то спускался по тропинке вниз. «Стой!» – прошептал Витар и устыдился своего страха. «Стой, буду стрелять!»

Фигура безмолвно приближалась, он уже четко различал очертания скафандра, «бренн» на плече… Кречмер! О боже, неужели это Пауль! Езус Мария! Это командир. Но как он выжил? Он вышел из лабиринта этих подземных ходов, но мы там все обшарили. Впрочем, вдруг там был неприметный лаз или тайник. Фигура приближалась. Витара била мелкая дрожь. По спине струился холодок, мерзли пальцы. Он внезапно успокоился, ощутив металл оружия.

– Стой на месте, шаг вперед-сожгу!

– Полегче, Маркиз, – в наушниках раздался голос Пауля Кречмера. – Это же я, малыш, ты что трясешься от страха! Я живой!

Витар завороженно глядел на Кречмера, опустив «бренн». Пауль выжил в подземелье, без еды, тепла столько дней. Что он там нашел? Пауль опустил стекла шлема убрал руку. Витар увидел, как дрогнуло лицо Пауля, неестественно бледные, запавшие впадины глаз почернели. Гримаса боли исказило лицо Кречмера.

– Что с тобой? – вздрогнул Витар.

Кречмер, прямой и неподвижный, глядел в лицо Регедзинского равнодушным стеклянным взглядом. Витар хотел что-то сказать, но пронзительный вопль парализовал его. Лицо Пауля дернулось и разорвалось, сквозь лопнувшую кожу, опавшую вниз. Витар увидел живую шевелящуюся массу. Неподвижные фиолетовые глаза. Огромные суставчатые лапы, покрытые редкими перьями, выдвинулись из туловища существа. Витар потянул оружие. Пернатые когти схватили человека. На белом бугре головы показалась щель, раздвигающаяся все шире и шире. В раскрывшемся рту шевелилась какая-то бахрома, свисающая с неба. Витара притянуло ближе. Он забился, напрягся, схватил виброкинжал. Омерзительное чудовище выбросило изо рта клейкие розовые нити с тонкими иголочками. Нити впились, рот раздирало от боли – иголочки рвали тело. Брызнула кровь. Витар, захлебываясь болью, увидел нависшую над ним пасть с шевелящейся бахромой… Витар, исходя болью, закричал предсмертно, страшно, обреченно, и проснулся в холодном поту.

– Что с тобой, Вит? – Над ним склонился Боб, озабоченно трогая ладонью его лоб. – Ты чего кричишь? Спать надо. Дать таблетку?

Витар расслабился, вытер пот и счастливо улыбнулся, отходя от пережитого.

Операцию начали утром. Чайковский приземлился в центре долины и стал ждать. Ле Лай и Энглер, сидя в катере у экранов, наблюдали за Чиком. «Шериф из Техаса» Регедзинский пил кофе с Джефферсоном и Денизой. Прошел час. В прицеле Чайковского засветилось пять ярких пятнышек, спускающихся по тропинке в долину. Дав увеличение, он опознал цель. Кукраны… Тропинка – их путь на пастбище. Сидевший неподвижно Чайковский слегка повернул голову и мгновенно обнаружившие его козлы умчались прочь. Стремительные и боязливые создания, запуганные местными охотниками. Тянулись часы, но рейнджеры умели ждать. Контролируя обстановку, он мысленно возвращался к печальной судьбе бедняги Пауля.

Что будет с Диттой? Как посмотреть ей в глаза, как рассказать ей? Пауль спас меня на Абияте, а я его не уберег. Был рядом, вместе с ним и оставил. Лучше бы я оказался вместо тебя, дружище. Не кривя душой – мне было бы легче. Я один на этом свете, а у тебя семья. Проклятая планета…

«Почему никто не нападает, или я слишком неподвижен и меня не могут обнаружить?»

Смеркалось. Чайковский встал, с наслаждением потянулся и, медленно переступая затекшими ногами, пошел. Что-то резко дернуло его за ноту. Ступня как будто прилипла, он едва не упал. Глянув себе под ноги, Чик убедился, что вляпался в какую-то блестящую пузырящуюся массу.

– Парни, прием. Я попался. Какая-то липучая дрянь

– Вас понял. Вылетаем, – ответил Энглер.

Златко, глядя на копошившуюся жидкость, передвинул рычажок «бренна» на «лазер» и замер, пораженной мыслью.

– Что, если… Он так же пытался освободиться, а убийца целился ему в спину…

Чайковский огляделся. Никого. Осветил лазерным лучом вечернюю тьму – серые валуны, черные пещеры. Сфокусировав луч, ударил по липучке.

Пузыри шипели и лопались. Липучка клокотала, подскакивала и оседала, брызгала и плевалась, но не отпускала. Ноги стали чувствовать холод, значит, растворяется внешний теплоизоляционный слой скафандра. «Добирается», – машинально подумал Златко, пытаясь избавиться от подступающего страха. Чем бы ее шарахнуть…

Над головой загорелся багровый шар. Это космокатер, выйдя из нейтринного режима, шел на снижение.

– Держись, Чик, сейчас мы ее двигателем поджарим!

– Меня не поджарьте, – повеселел Чайковский.

Его обдала струя раскаленных газов. Липучке это не понравилось. Она шипела и запекалась в бледно-серое стекловидное пятно.

Вечером они помянули командира. Дело было закончено – они обсудили все детали. Общая ошибка была в том, что Кречмер и Чайковский не воспользовались ракетным ранцевым двигателем, как оружием, видимо, зациклило от страха и неожиданности, когда они увидели, насколько быстро эта кислотная липучка растворяет скафандр.

Чайковский плохо спал в эту ночь. Кто-то хлопал дверью в коридоре. За стеной крутили надоевший Третий концерт Марвина Роллари. Едва Чик пытался закрыть глаза, как перед ним возникала шевелящаяся масса, из которой всплывало лицо. Кречмера, Чайковский встал, оделся и, глянув на стонущего во сне Ле Лая, вышел из комнаты.

Он стоял под светлеющим небом, изумрудные всполохи лазерного луча освещали долину. О старался – все должно быть красиво. Кончился заряд, Чик вытащил батарейку, бросил ее на землю и наклонился, доставая новую. Пойдя в горы ночью один, он подписал себе смертный приговор. А заняв обе руки, лишил себя последнего шанса…

– На Базе проснулись люди. Готовили завтрак, варили кофе, брызгала вода в умывальниках, щелкали переключатели, летели радиоволны, кто-то с надрывом вызывал Чайковского. Взлетал катер, готовились поисковые группы. Кто-то приказывал, требовал, спорил. Кто-то умолял Златко откликнуться. Но все это было напрасно и не нужно. Златомир Чайковский уже находился по ту сторону Добра и Зла.

– Это все, что мы нашли: «бренн» и разряженная батарейка. Да на скале выжжена лазером надпись: ПАУЛЬ КРЕ…

План Боба был прост и безопасен. Ему пришлось повозиться с программой, но зато биоробот серии «Катрин» шагал выполнять задание. Облаченная в скафандр десантника, с закрытыми светофильтрами, лицом Катрин внешне не отличалась от рейнджеров.

В руках она держала нечто устрашающего вида – плод расшалившейся фантазии Витара и умелых рук Боба. «Оружие» было собрано из старого визирного устройства, сломанного фена и куска пневмотрубы высокого давления. Соответствующе окрашенная, с дистанции нескольких метров, она производила впечатление новейшего сверхоружия. Ни стрелять, ни говорить Катрин не могла – ее позитронный мозг был поврежден, да это и не требовалось. Боб заложив в нее узкую программу – передвигаться по местности и сообщать визуальную информацию на притаившийся неподалеку космокатер. Самое главное: Катрин должна была сыграть роль Ле Лая, в тот, тайно оставшись на Базе, контролировать выходы и ангар транспортных машин.

…Катрин шла по коридору вслед за Бобом, грациозно покачивая бедрами и кокетливо двигая плечами, как и положено роботу-стюардессе серии КН. Витар, замыкавший шествие, хмурился. Затея стала казаться ему несерьезной.

– Опять в скалы собрались? – поинтересовался Джефферсон пропуская идущих мимо себя.

Боб ответил. Управляющий рудником окинул их дружелюбным деловым взглядом и заинтересовался оружием Катрин.

– Что за система? – полюбопытствовал он.

Робот, не удостоив его даже взглядом, прошел мимо. Витар пришел на выручку.

– Это фультратор новейшей конструкции. Последняя модель. Биоприцел с частотной настройкой, коммутационная приставка с каскадным усилителем позволяет регулировать…

– Желаю удачи! – оборвал Джефферсон нахальную болтовню Регедзинского, – может вам, наконец, повезет…

Витар хотел сострить в ответ, но заметил пристальный взгляд стоящего неподалеку Хитченса. С каким-то неприятным осадком Регедзинский вошел в наружный шлюз.

Ле Лай еще с ночи занял позицию в ангаре транспортных средств. Устроившись в кабине вездехода, он подогнал машину к смотровому окну и получил возможность контролировать сразу оба выхода. Малый шлюз для людей и большой для машин, где он сам находился. Прошло больше часа, как улетел катер. Двое техников, не замечая рейнджеров, долго ковырялись в крайнем флаере, пробуя двигатель на разных режимах, и наконец, удовлетворенные, удалились, погасив свет.

Вьетнамец с наслаждением потянулся, сделал несколько ритмичных движений затекшими руками, глянул в окно – и вдруг услышал лязг открываемой двери. Вошедший не включил свет, видимо, достаточно хорошо ориентируясь в темноте. Легкими, осторожными шагами он почти неслышно приближался к вездеходу.

– Наверняка вооружен. Как бы не изувечить в темноте. Десантник, чувствуя приток адреналина в крови, подобрался, как кот перед броском на добычу. Дверь отворилась. Решившись, Ле Лай прыгнул и ударил первым…

Катрин шла по долине, направляясь к нагромождению камней. Шла медленно и осторожно, часто останавливаясь Витар не спешил. Сидя перед экраном катера, сжимая ручку дистанционного управления, он как будто сам шел там среди скал и снегов к месту, где погибли его товарищи.

– Возьми левее, впереди трещина, – изредка советовал Боб.

На его экране тоже проплывали камни, расщелины, осыпи, обрывы, скалы, пятна снега…

Постепенно они начали тревожиться. Видеокамеры впустую расходовали пленку. Боб монотонно жевал резинку. Витар, борясь с зевотой, неотрывно следил за экраном. Это он сейчас шел по тропе, с оружием в руках бросая вызов неизвестности.

– Досадно, – нарушил тишину Боб. Надо было поставить радиомаячок на робота. Нашли бы то место, где убийца прячет трупы. Упущение с нашей стороны.

– Это точно, – согласился Витар. – А еще лучше поставить радиомину. Тогда нашли бы труп этого гада.

Время шло. Катрин прошла всю долину и развернулась, возвращаясь. В видеокамерах кончилась пленка. Десантники начали тревожиться за Ле Лая, оставленного на Базе. Возможно, главные события развернулись там.

Внезапно ЭТО случалось. На экране мелькнули скалы, небо. Что-то темное обрушилось на камеру и экран стал пустым. Витар не успел еще-ничего подумать, как его вдавило в кресло – Боб рванул катер с места на предельном ускорении. От перегрузки потемнело в глазах. Перемахнув гору, Боб бросил катер в пике и заложил вираж над долиной. Припав к экранам внешнего обзора, десантники напряженно искали врага, нетерпеливое ожидание сменилось недоумением. Ничего, никаких следов робота, никаких следов убийцы. Долина была пуста, словно Катрин провалилась сквозь землю. Катер приземлился. Витар повернулся к напарнику, но тот уже закрывал шлем скафандра. И, входя в шлюз, бросил: «Прикрой!»

Руки Витара легли на рычаг управления. Большой палец погладил гашетку пушки.

Фигурка Боба, четко видимая в сетке прицела, медленно перемещалась среди камней. Временами он нагибался, что-то рассматривая на земле.

– Скорее, Боб, скорей, – шептали губы Витара. – Возвращайся.

Ему было страшно за друга. Тот доверил ему свою жизнь, а Витар опасался, что не успеет отреагировать на опасность. Ведь только что «Катрин» исчезла, а он даже не понял, как это произошло. Очевидно, его молитвы были услышаны – Энглер зашагал к катеру. Но окончательно страх отпустил его только тогда, когда Боб плюхнулся в соседнее кресло и, помолчав, буркнул: «На Базу».

Катер взмыл вверх, развернулся – на экранах замелькали остроконечные вершины скал.

Вдруг часто-часто застучала пушка. Склон и пещеры заволокло разрывами. Боб невидящими глазами смотрел на экран и утапливал гашетку пока обойма не кончилась.

– Ты что-то видел? – поинтересовался Витар, когда они взяли курс на Базу. Боб промолчал, а потом невпопад ответил:

– Тринадцать

– Чего тринадцать? – не понял Регедзинский.

– Время реакции, – Боб прокрутил назад пленку. – Видишь, с момента нападения на Катрин до нашего прибытия прошло всего тринадцать секунд.

– Как можно за это время не только убить, но и спрятать тело, спрятаться самому? Где?

– Дезинтегратор, – предположил Витар.

– На камнях нет следов его работы, – напомнил Боб. – Нападение из-под земли, или, наоборот, сверху на ракетном двигателе или катере…

– Чушь. засекли бы радары. Впрочем, если применить нейтринное поле, под прикрытием кокона невидимости можно подобраться поближе… Но на руднике нет такой техники, за исключением нашего катера.

– Что же это такое? – не унимался Витар. – Убийство, похищение, столкновение с инопланетянами, инопланетным разумом… дыра в параллельном пространстве, другое измерение, дыра во времени. Что за чертовщина?

– Только чертей нам еще не хватало, – невесело улыбнулся Боб. – В нашем арсенале как раз напряженка со святой водой, так что эту версию придется отбросить. Считаю, что решение должно быть простым, но мы его не видим. Пока не видим.

Катер начал плавно снижаться, заходя на посадку.

Ле Лай перевернул свою жертву на спину:

– Хитченс?! Какая неожиданная встреча, приятель

Он стал обыскивать карманы лежащего

– Руки вверх, – раздался сзади негромкий голос.

Застывший на месте Ле Лай медленно поднял руки.

Боб и Витар ввалились в номер. Ле Лай, стоя у умывальника с бокалом в руках, разводил конценрированный сок манго до нужной кондиции. Початая банка была на столе.

– Где взял? – поразились, приятели, наполняя свои бокалы.

– В вездеходе, НЗ распотрошил, когда аптечку искал.

Рейнджеры переглянулись.

– Джефферсон? – с надеждой спросил Энглер.

Ле Лай покачал головой, сделал глоток – поморщился…

– Хитченс? – предположил Витар.

– Слишком сладко, – прокомментировал Ле Лай. И, добавив в бокал воды, продолжал:

– Наш общий друг Микаэль Гуревич, который считает себя хитрее всех, уговорил Денизу и Хитченса устроить засаду в транспортном ангаре, то есть там, где находился я. Было темно – мы не разобрались. В общем, они оба в лазарете.

– Что с ней? – встревожился Витар.

– Спокойно, я ее чисто символически. Ну, в какие новости у вас?

Приятели помрачнели и переглянулись…

Трое сидели за столом. Энглер тасовал карты. Регедзинский записывал очки, а Ле Лай изучал содержимое пузатой бутылки. Боб допил свой бокал и взглянул на собеседников.

– Хватит молчать. Убито пять человек. Убийца на свободе, а мы, кретины, пижоны, дилетанты, плохо работаем. Он нападает только на одиночек. Он умен и осторожен. Нет никаких следов, трупы исчезают. Трудно определить способ убийства. Мое мнение – нужно ждать крейсер.

– Есть другое решение проблемы. – Регедзинский произнес это, не отрывая глаз от листа бумаги, на котором он рисовал какие-то фигурки.

– Место нападения одно и то же. Поставить у камня записывающую аппаратуру и снова ловить на живца. Предлагаю свою кандидатуру.

Глаза Боба вспыхнули злобой.

– Я в лучшей форме, мне и карты в руки. Что скажешь, Ле?

Вьетнамец посмотрел на обоих и тихо ответил:

– Половина группы вышла из строя. Будем ждать крейсер. Предлагаю развеяться в обществе.

Регедзинский слушал Ле Лая с неподвижным лицом.

Веселье не клеилось. Джефферсон, Энглер, Моррисон и доктор играли в бридж. Несколько зрителей следили за игрой. К Ле Лаю приклеилась мисс Браун и он, уже совершенно обалдев от ее болтовни, все же вежливо сушал. В углу зала Витар о чем-то разговаривал с Денизой. Незаметно она исчезла.

В каюте у нее было уютно, негромкая музыка неяркое освещение, легкое вино. Девушка старалась его расшевелить, встряхнуть, но он был слишком пассивен.

– Полежи спокойно, – попросил он. – Расскажи мне о себе.

Он лежал, закрыв глаза, и наслаждался покоем. Тело просило отдыха но в сознание врывались посторонние звуки.

– Мою маму любил один миллионер, она была очень красивой. Все было чудесно – цветы, подарки… А однажды…

«Скафандр подготовлен, „бренн“ заряжен», – размышлял Витар. – «Нужно незаметно выйти с Базы…»

– А потом, он внезапно охладел и бросил нас. Правда, деньги присылал…

«Нужно немного поспать, но проснуться рано – Боб может догадаться».

– Зачем я поступила в Ормондский университет. Сейчас прохожу практику. Куда ты ушел, Витар? Ты меня не слушаешь…

– Прости, я задумался, – он привлек ее к себе, поцеловал. – Я очень устал…

Денизу разбудил стук.

– Подъем! – весело шумел за дверью Боб. – Пора завтракать!

Она приподняла голову – Витара в комнате не было. Когда Дениза, «почистив перышки», отворила дверь, Энглер терпеливо ждал в коридоре.

– А где…?

– Кого вы здесь намеревались найти? – ее глаза обдали Боба холодным презрением.

Рейнджер метнулся в дверь ее комнаты, пулей выскочил оттуда и помчался по коридору. Он бежал, смертельно боясь опоздать.

Витар Регедзинский шел путем Кречмера и Чайковского. Шел, зорко взглядываясь в затененные скалы. В оптике ранним утром никого не увидишь, но и в инфраприцеле ничего не было видно. Даже кукранов. Он пересек тропинку, постоял, настороженно озираясь, и медленно пошел к тому самому месту.

«Капля мужества… Что ж, я докажу ей, что у меня есть капля мужества. Но спокойно, Вит, не спеши, если даже и предсказано умереть молодым, торопиться не надо. Странно, почему так тяжелеют ноги. Я все-таки боюсь. Удивительно, как хочется жить перед смертью. Хотя, если подумать, что меня связывает с Землей?

Мать – она развлекается в Лас-Вегасе, мы совсем чужие. Отец – ходячий компьютер, «червь науки», пожизненный лауреат различных премий, занятый лишь нейросхемами и алгоритмами, он, похоже, совсем забыл о существовании своих детей…

Брат – жрущая протоплазма. Торопится урвать себе кусок побольше. Николь – чары рассеялись, я уже не цепенею при звуках твоего имени, надежды нет – все перегорело во мне.

Возлюбленных все убивают, так повелось в веках.

Тот с дикой злобою во взоре, тот с лестью на устах,

Кто трус с коварным поцелуем, кто смел с клинком в руках!

Один любовь удушит юной, в дни старости другой.

Тот сладострастия рукою, тот золота рукой,

Кто добр, кинжалом, потому что страдает лишь живой.

Тот любит слишком, этот – мало,

Те ласку продают, те покупают, те смеются,

Разя, те слезы льют.

Возлюбленных все убивают.

Но все ль за то умрут?»

Он остановился перед выжженной на камне надписью, обернулся – над серым валуном нависла черное отверстие пещеры. Витар оглядел склон и отвернулся к стене. Помедлил и стал лазерным лучом дописывать букву Ч. Знакомое ощущение чужого взгляда. Захолодило затылок. Витар резко обернулся – никого. Что за чертовщина? Спокойно, спокойно, Витар, он где-то здесь. Соберись, он рядом. А если я не успею его увидеть? Боже, дай мне его увидеть! А если нет, пусть ребята, увидят это. Камера снимет все, что произойдет. Я сам установил ее.

Через левое плечо Витар машинально глянул на камень и отвернулся к стене.

ПАУЛЬ КРЕЧ…

«А камеры-то нет?!» – вдруг дошло до него. Лазер на полный накал!

Человек молниеносно повернулся и время застыло для него. Валун! – он светится изнутри чем-то розовым. Валун треснул, раскрылся, выбросил длинные черные щупальцы с кроваво-красными пятнами присосок. Щупальца оплели человека и, рванув, поволокли навстречу длинным острым бивням, угрожающе торчащим из слюнявой разинутой пасти.

Витар успел нажать на спуск. Луч «бренна» отсек щупальца и погас. Изумрудная нить оборвалась. Оставшиеся щупальца шевельнулись. Витар вдавил кнопку и взмыл в воздух, сделал разворот. Тварь моментально втянулась в камень, серый валун, неотличимый от других. Но рядом с ним шевелились искромсанные конечности. Витар ударил из гранатомета полоснул пулеметной очередью. Валун, разорвало, он лопался, взрывался, плескал кровавыми брызгами. Патроны кончились и тогда рейнджер, меняя заряды, начал жечь лазером…

Наступила тишина. Все было кончено. Витар стоял среди истаявшего снега, оплавленных камней, еще подергивающихся тканей. Он увидел покореженную видеокамеру, окислившийся корпус «бренна», какие-то металлические пряжки и недопереваренные человеческие зубы… Он отвернулся, его мутило от омерзения. Приземлился Боб. Огляделся, тронул ногой останки чудовища.

– Что это было?

– Не знаю точно, – ответил Витар, – хищник. Космический хамелеон, маскирующийся под камень, а может быть, и под что-то еще…

Витар еще не остыл от схватки, тело сотрясала сильная нервная дрожь. Ясно одно – эта тварь еще не известна земной науке. Очевидно, она охотилась на кукранов, а в последнее время стала нападать на людей. Причем только на одиночек. Атака производится мгновенно. Схваченные жертвы накалываются на клыки и растворяются желудочным соком.

Витар торопливо пересказывал случившееся. Боб перебил его:

– Вит, а тебе не кажется, что тебе невероятно повезло – обернуться в нужное мгновение… Секундой раньше ты бы ничего не заметил, секундой позже ты не успел бы обернуться. Эта тварь, этот каменный хамелеон-убийца… Пожалуй, его достойней называть Белым Тигром Зла, чем несчастного Оикаву.

– Но мы же выиграли, Боб, мы вступили с ним в поединок и победили!

– Победили? По-твоему, победили? Пять человек на один ненасытный рот. А сколько еще этих камней! А липучка? А вдруг здесь есть другие опасные формы жизни?

– Как это могло случиться, Боб? Кто виноват? Неужели это было неизбежно? Кто виноват?

– Да все: разведчики, биологи, администрация. Не обнаружили, не нашли, не ждали, не среагировали… Но мы должны были ждать – ведь мы Звездные Рейнджеры. Защитники человечества. Кретины мы, не защитники, пижоны, если угодно, дилетанты. Работали импульсивно, непрофессионально. Торопились вернуться на Землю. Пауль оберегал нас, осторожничал, но забыл о собственной безопасности. Златко подгонял происшедшее под свою версию о липучке, старался побыстрее закончить поиск. И угораздило же его отправиться в горы в одиночку… А ты, хорош друг, – Боб помолчал. – Безумец, ты просто безумец, хоть понимаешь, что тебя спасло чудо? Ле Лай тебе никогда не простит…

* * *

Космопорт «Селена» был, как всегда, оживлен. Ожидая рейсовую ракету, десантники расположились в уютном немноголюдном баре. Витар, подойдя к стойке, сделал заказ и, заинтересовавшись, уставился на большой вольер с попугайчиками. Зеленые и желтые птицы, весело перепархивая с ветки на ветку, затевали короткие потасовки.

«Какая прелесть! – умиленно подумал Витар. – Раньте я этого не замечал. Впрочем, после нескольких месяцев космоса любой попугай покажется чудом природы».

Бармен цепким, наметанным взглядом скользнул по черной пупырчатой куртке посетителя.

– Натуральный кукран?

Витар кивнул и занялся коктейлем.

– Послушай, парень, – продолжал бармен. – Я вижу, тебе нравятся птички. Выбирай любого. Дарю. Я ведь знаю, что звездолетчику нужен друг, с которым можно поговорить не опасаясь, что он изведет слишком много кислорода.

– Надо подумать, – улыбнулся Витар.

– Кстати, а ты не мог бы уступить мне свою куртку, ну, скажем… шесть сотен устроят?

Витар сделал глоток.

– Ты все равно еще себе достанешь. Кстати, если ты раздобудешь несколько штук, мы могли бы сделать неплохой бизнес.

Витар глянул на дно своего бокала.

Ради чего погибли Пауль и Златко? Чтобы администрация тюрьмы не теряла своих заключенных, охранникам можно было развлекаться охотой на кукранов, а всякие пижоны – могли рядиться под звездолетчиков. А те которым достались пробитые скафандры, мертвые корабли да затерянные могилы… Все те, кто навсегда остался в космосе. Во имя какой Идеи умерли они? Во имя Закона, Добра, Справедливости… Истины? Слишком громкие слова. Рядом с этим барменом они кажутся просто наивными и детскими, а Ганимед-далеким и нереальным.

– Ну, не тяни, парень, – торопил бармен. – Давай за семь сотен. Ведь тебе-то она даром досталась.

Витар поперхнулся от ярости и обиды.

– Даром, говоришь?!

Бармен отшатнулся, увидев его лицо.

Десантник напрягся, подавляя сильное желание ударить собеседника. Вот так-то, ну что, съел. Вит? Тебе досталась премия за выполнение задания, курточка в качестве памятного сувенира, путевочка в санаторий и даже моральное право на несколько дебошей в качестве компенсации за расстройство нервной системы. Что же ты стоишь? Ты ведь можешь врезать этому мордастому барыге так, чтобы он стек по стенке. Перед глазами пронеслись заснеженные вершины Ганимеда, темные провалы пещер, взрывающийся валун и имена, выжженные на скале неровными буквами.

– А ведь ты счастливчик, Витар, – сказал он сам себе. – Ребята погибли, а ты вернулся. Вернулся. Живой! Можешь глазеть на попугаев, пить коктейль, кипятиться по пустякам… Подумать только: через два часа я могу быть дома, могу увидеть Николь, могу помириться с отцом, кстати, не забыть отдать тетрадку того старого психа. Вдруг там действительно что-то важное. Через два часа… но сначала мы навестим Дитту. Он поставил бокал, расплатился и, в последний раз взглянул на собеседника, медленно произнес:

– Да, почти даром…

Виктор Гаевский

Лабиринт перемещения

Фантастический рассказ

Из-за стойки в центре зала навстречу нам поднялась молодая девушка.

– Здравствуйте, господин писатель, – поздоровалась она с Климовым. – Вы сегодня не один?

– Это Крамер, Хильда, Денис Крамер. Сегодня он отправится со мной.

Девушка бросила на меня беглый взгляд.

– В первый раз?

– Да.

– Нелегко ему придется. Да и одет неподходяще. – Хильда снова обратилась к писателю, одетому в потрепанные джинсы, – может, подобрать что-нибудь? Здесь много старой одежды.

– Хорошо. Только, пожалуйста, не слишком яркое.

– Постараюсь. – Хильда оглядела меня еще раз, затем подошла к огромному шкафу, вделанному в стену.

Дверцы разошлись в стороны и выяснилось, что одежды действительно много. Она лежала на длинных полках, свешиваясь разноцветными рукавами. Почти не было женской одежды, так же как и совсем новых вещей.

– Наверное подойдет, – девушка из глубины извлекла что-то зеленое, – примерять можете прямо здесь.

– Это обязательно надевать? – спросил я, разглядывая выцветшую ткань пятнистых армейских куртки и штанов. – Балаган.

– Надо было предупредить тебя заранее. Твой костюмчик имеет один недостаток: в нем невозможно ни быстро бегать, ни высоко прыгать, что сегодня, вероятно, нам предстоит проделывать неоднократно.

Пока я переодевался и свертывал одежду, девушка стояла, отвернувшись, потом положила костюм на полку и вновь подошла к своей стойке.

– Итак, господин писатель, вот ваш приборчик. Надеюсь, не забыли, как им пользоваться?

– Шутишь, Хильда. – Климов пристегнул к поясу небольшую коробочку, – Можем отправляться?

– Одну минутку. Не хотели бы захватить оружие? Я помню, обычно вы этого не делаете, но сегодня случай особый.

При этих словах девушки я почувствовал, что несколько неуклюже выгляжу в просторной мятой куртке и штанах.

Не дождавшись просьбы писателя, девушка протянула руку под стойку и вытащила маленький пистолет.

– Универсальная вещичка. Человека парализует с двадцати пяти метров.

– А не человека? – спросил Климов, разглядывая оружие.

– Как повезет. Хотелось бы, чтоб вам повезло, – серьезно ответила девушка.

– Спасибо, но мы обойдемся, – писатель положил пистолет обратно на стойку, взял меня под локоть и отвел в сторону. – Приготовься, сейчас будет немного неприятно.

И тут пронзительно запищала коробочка, пристегнутая к поясу Климова. А ощущение было не то, чтобы неприятным, скорее непривычным. Все поплыло, завертелось и вот мы уже стоим посреди коридора, широкого и белого, выглядевшего очень знакомо.

Пока я ошарашенно оглядывался, а писатель возился со своей коробочкой, послышались шаги. Из-за поворота вышли четверо высоких парней. У них были странные обожженные скафандры без шлемов, загорелые лица и еще усталость во всем: в походке, опущенных руках, в лицах. Когда четверка проходила рядом, один из них, со шрамом на щеке, посмотрел на нас.

– Здравствуйте, господин писатель, – остальные трое вяло кивнули.

– Жарковато пришлось? – вместо приветствия спросил Климов.

– Нормально. Бывает и хуже, – ответил все тот же, со шрамом.

– Ты их знаешь? – спросил я писателя, проводив четверку взглядом.

– Впервые вижу.

– Но они тебя знают.

– Ничего удивительного, – и заметив мое недоумение Климов добавил, – я же предупреждал: главное здесь ничему не удивляться.

– Кто они хотя бы?

– Вероятно какой-нибудь космический десант.

– Что?

– Космический десант, – терпеливо повторил Климов.

– Ты знал, что мы окажемся именно в этом коридоре? – про четверку парней я решил больше не спрашивать.

– Понятия не имел. С таким же успехом мы могли очутиться где угодно.

– К примеру в открытом космосе?

– Если после перемещения угрожает опасность, переходник просто переносит нас в другое место, более безопасное.

– Какой переходник? – спросил я.

– Вот этот самый, – Климов легонько похлопал рукой по коробочке на поясе.

– А что дальше? – от растерянности ничего другого в голову не приходило.

– Дальше возможны варианты.

– Например?

– Можем прогуляться по коридору, – ответил Климов.

– А другие варианты?

– Я снова включаю переходник и мы оказываемся в другом месте. Выбирай.

– Сперва хотелось бы выяснить, – я начинал постепенно приходить в себя. – Насколько реальны все те места, где мы будем появляться?

– Они реальны так же, как и этот коридор. Считай, что это материализация твоего воображения.

– Я не читаю фантастику.

– Тогда представь, что это материализация моего Воображения и еще многих других людей. Это гораздо легче пройти, чем объяснить.

– А Хильда, она тоже материализация?

– Девушка абсолютно реальна. Она существует вне этого мира. Есть еще вопросы?

– Если вдруг я не захочу возвращаться, останусь в одном из перемещении?

– Исключено, – Климов усмехнулся.

– Откуда такая уверенность?

– Из личного опыта. Мы не стабильны в этом мире, – писатель снова усмехнулся. – Так ты выбрал?

Коридор теперь не казался привычно знакомым, стены давили и вообще возникло ощущение дискомфорта.

– Хорошо, включай свой переходник.

Раздался знакомый писк. Ощущение перехода не было уже таким неожиданным.

Мы оказались на выжженных камнях огромной равнину. На небе яркими шарами висели три солнца. Черные валуны, нагретые этими солнцами, струились жаром.

– Бред какой-то. Случайно не из твоей книги?

– Ты хоть одну мою книгу прочитал? – Климов носком кроссовки пытался расковырять камень.

– Нет, – признался я.

– Хорошо, что не врешь. Ну, а место может быть как и из моей книги, так и из книги другого писателя.

– Значит можем встретить такого же путешественника?

– Вполне. Только вероятность очень мала. Я, например имел такую встречу всего один раз. И не скажу, что она была особенно приятной.

– Расскажешь?

– Как-нибудь потом. По-моему, сперва стоит отсюда выбраться.

– Не мешало бы, – согласился я.

Писатель вдавил клавишу переходника и после тихой равнины нас оглушило лавиной звуков. Шум доносился с магистрали от сотен машин, проносящихся с бешеной скоростью. Мы стояли как раз метрах в десяти от невысокого шоссейного ограждения.

Трава под ногами была редкой и пожухлой, а небо над головами имело свинцовый оттенок. Пока я разглядывал проносящийся мимо транспорт, Климов сориентировался и дернул меня за рукав.

– Пойдёт.

Позади нас громоздилось высотное здание. Писатель вошел в него с такой же уверенностью, с какой входят в родной дом. Внутри, в просторном холле казалось, довольно уютно.

– Здравствуйте, господин писатель – голос доносился из большого, похожего на мой холодильник ящика. – Давненько никто из ваших не появлялся. Надолго к нам?

– Как получится. Мне и моему другу необходимо оглядеться…

– Тогда садитесь в лифт и направляйтесь на крышу. Лучшего обзора не найти. Впрочем вы наверное сами знаете.

Одна из стен раздвинулась и Климов потянул меня в образовавшийся проем. Лифт устремился вверх.

– Знают ли здесь откуда прибывают путешественники? – спросил я.

– Это никого не интересует. К подобным визитам привыкли – так же как к изменениям погоды. Но если ты спросишь меня, кто создал этот мир, когда и зачем, на этот вопрос ответить не смогу. Ясно одно – мы не в настоящем будущем. Так что еще раз повторяю – ничему вокруг не удивляйся, воспринимай все как должное и соответственно себя веди.

Лифт остановился, мы вышли на крышу. Скоростная магистраль сверху казалась не толще нитки, а людей разглядеть было почти невозможно. Однако ваше здание не было самым высоким, среди окружавших его. Были дома гораздо выше.

– Послушай, Климов, подобный путешествия для нас опасны?

– Вообще-то некоторую осторожность соблюдать необходимо.

– Что значит некоторую?

Писатель повернулся ко мне боком, молча задрал куртку и рубашку.

Длинный узкий шрам у него на боку тянулся сверху вниз и немного наискосок.

– Где тебя так? – спросил я.

– Это не здесь, – успокаивающе произнес писатель, – там было гораздо страшнее и опаснее. Тут просто райское местечко.

Он кивнул головой в сторону.

На противоположном конце крыши веселилась стайка ярко одетых девушек.

– Ты ведь раньше здесь был?

– Два или три раза. Мне нравится этот город.

– А перекусить в этом городе можно?

– В следующий раз, когда тебе захочется приключений, придется отвести тебя в ближайший ресторан.

– Сейчас меня вполне устроит небольшое кафе.

– Ты неисправим. А, черт!

Панорама города исчезла, нас швырнуло вбок, я успел ухватиться за рукав писателя, затем выпустил его, почувствовал, как несколько раз переворачиваюсь в воздухе и наконец боком упал на что-то твердое.

Климов ругался неподалеку, и было понятно, что он проделал то же самое. Место, где мы очутились, узнать особого труда не составляло.

Три солнца над головой – примета, которая так просто не забывается.

– Ничего не понимаю. Узнаешь? – Климов поднялся на ноги.

– Мы. уже были здесь до того, как оказались в городе. Может, ты случайно включил переходник?

– Даже не прикасался. И само ощущение перехода странное – никогда так не кидало.

– Прошу прощения, господин писатель, – плоский экран возник перед нами прямо из воздуха, а с него, увеличенное в добрый десяток раз смотрело взволнованное лицо Хильды. – Очень жаль, что так получилось, но кроме вас обратиться не к кому.

– Что случилось?

– Только вы и ваш друг можете успеть. В шести бросках от вас небольшая станция в космосе. К ней приближаются два корабля, готовые ее уничтожить. Допустить этого нельзя, – Хильда на секунду запнулась, – может произойти катастрофа.

Климов посмотрел на меня, Я молча кивнул.

– Чем можно помочь?

– Слушайте внимательно, времени мало.

Автоматический космодром на астероиде, про который говорила Хильда. Большое темное поле с единственным кораблем посередине. Сам космический корабль издалека выглядел внушительно: серый стройный корпус, тонкие усики антенн. В общем зрелище впечатляло. До того, как мы очутились на этом космодроме, Климов шесть раз подряд с минутными перерывами, вдавливал клавишу переходника и шесть раз перед нами менялся пейзаж. В последний раз было жутко пахнущее, отвратительное болото. Из него выглядывала морда гигантской жабы или чего-то очень похожего на жабу. Я не пожалел, что мы не задержались в том, последнем мире.

Но такое количество переходов оказалось чересчур большим даже для привычного Климова, у меня же кружилась голова и неприятное ощущение тошноты сохранялось еще минут десять – все то время, пока мы приближались к серому кораблю и взбирались по неудобным скобам в его рубку. Лезть пришлось высоко, два раза я оступался, а Климов, карабкавшийся первым, оглядывался.

– Послушайте, писатель! Почему создавший этот мир не мог предусмотреть маленькую приятную мелочь. Такой небольшой лифт?

– Все предусмотреть невозможно, – внизу не было видно лица Климова, но я почувствовал, что он ухмыляется.

Наконец, через узкий люк мы ввалились внутрь корабля. В глаза бросились два экрана. Перед каждым стояло по креслу. Я повалился в правое – оно оказались мягким и очень просторным.

Писатель расположился рядом и извлек из карманов джинсов потрепанную записную книжку. Если бы не эта маленькая книжечка, мы никогда не запомнили бы длинный и совершенно бессмысленный набор слов и цифр, продиктованный Хильдой и являющийся ключом для запуска корабля. После того, как Климов проговорил всю эту белиберду, молчание продолжалось довольно долго, потом раздался скрипучий голос.

– Корабль «Фобос» приветствует вас на борту и ждет задания.

Писатель снова заглянул в книжечку:

– Сектор два-семь-пять-один. Побыстрее, пожалуйста.

Раздался ровный гул. Мы стартовали с астероида.

– О какой катастрофе говорила Хильда? – спросил я, когда тяжесть перегрузки немного уменьшилась.

– Точно сказать трудно. Думаю, в результате уничтожения космической станции может нарушится связь одного мира с другим и тогда возможно слияние одного мира с другим.

– Чем это грозит?

– Я слышал однажды подобное произошло. Тогда небоскреб со всем населением очутился на небольшой планетке, с редкими, но прожорливыми зверюшками. Те, недолго думая, пообедали несколькими подвернувшимися под зубы людьми. Ну а затем люди с небоскреба начисто уничтожили всех животных на планетке.

– Приближаемся к заданному сектору, – проскрипел голос корабля, – какие будут указания?

– Бортовое время? – Климов спросил так, будто ничем, кроме управления космическими кораблями в жизни не занимался.

– Двадцать три пятнадцать, – ответил компьютер.

Как и предполагала Хильда, у нас осталось около сорока минут – время, за которое предстояло научиться обращаться с орудиями корабля. Дело оказалось легче, чем мы предполагали: «Фобос» объяснял немного занудливо, но понятно. Климову достались все орудия левого борта, а мне правого. Рядом с кораблем болталось несколько метеоритов и через несколько минут я уже сумел поймать один из них в перекрестке прицела, скользящего на экране. Коротко вспыхнуло, и бесформенная глыба рассыпалась в пыль.

Клипов тоже неплохо освоился. После шестого или седьмого метеорита я оторвался от экрана:

– Все равно стрелять лучше самого «Фобоса» не научишься. Почему просто не ввести в него данные на эти корабли и не приказать уничтожить?

– Думаю ничего не выйдет. Хильда обязательно упомянула бы о такой возможности. Но попробовать конечно стоит, – ответил Климов и коротко рассказал компьютеру суть дела.

– Характер цели, – запросил «Фобос».

– Автоматические корабли, – писатель, наморщив лоб, пытался вспомнить, что еще говорила Хильда, но безрезультатно. Я тоже ничего не вспомнил.

– Сожалею, это не мое дело, – помедлив, ответил «Фобос».

– Чёртова железка.

– Простите, не понял.

– Как только они появятся, дай знать и выводи на оптимальные позиции для стрельбы.

– Понятно, – компьютер замолчал.

Корабли появились довольно скоро. Сперва заскрежетал «Фобос», предупреждая, ну а потом и мы увидели их корпуса на экранах. Совершенно синхронно пара развернулась и пошла на нас. Мне, впервые за все время стало не по себе.

Климов обернулся и подмигнул.

Но мы немного не успели. Они стали стрелять первыми и только благодаря какому-то немыслимому маневру нашего корабля удалось выкрутиться. На экранах ярко полыхнуло внизу и справа, писатель ожесточенно ругнулся, потом мне удалось поймать в прицел длинный корпус одного из нападавших. Но мы все равно не успели. Второй корабль возник совсем рядом, «Фобос» затрясло, меня бросило вперед, сильно толкнуло в плечо. Возникло знакомое ощущение перехода и вместо мягкого кресла я почувствовал под собой жесткую поверхность.

– Цел, путешественник? Приветствую в родном, городе.

Сверху нависала лохматая голова Климова. За спиной у – писателя поднималась красная стена дома. Выщербленный кирпич, из которого она сложена, снизу доверху испещрен знакомыми разноцветными надписями. Переулок замусоренный и пустынный. Но мы были дома.

– Что с «Фобосом»?

– Корабля больше нет. Неважные из нас стрелки.

– Как мы здесь очутились?

– В последний момент сработал переходник. Так и будешь лежать на асфальте?

Я встал и потрогал распухшую бровь. Еще была разорвана куртка на плече. Климову, судя по всему, тоже досталось – большое красное пятно у него на скуле обещало превратиться в приличный синяк

– Имеете неприятности, молодые люди? – седоватый мужчина стоял шагах в семи от нас.

– Все нормально, – не слишком вежливо буркнул Климов. – Пойдем, Денис

– Одну минуту. Вы забыли, – седоватый протянул в мою сторону небольшой сверток.

– Ошибаетесь, – я хотел идти, но Климов взял пакет и развернул темную бумагу. В ней оказался костюм, оставленный в шкафу у Хильды.

– Вы кто?

– Переодевайтесь. Не идти же по городу в таком виде.

– Что с космической станцией?

– Станция вдребезги. Переодевайтесь наконец.

Торопливость седоватого передалась и мне. Несколько раз я не попадал нотой в штанину. Потрепанную одежду незнакомец ловко завернул в бумагу.

– У вас, наверное, масса вопросов. Учтите, времени немного. Да, господин писатель, верните, пожалуйста переходник.

– Держите, – Климов отстегнул черную коробку прибора. – Произошла та катастрофа, о которой говорила Хильда?

– Никакой катастрофы не было. Да и быть не могло. Очень жаль, что мы не успели вмешаться и предотвратить этот ваш бессмысленный бой с автоматическими кораблями.

– Зачем тогда Хильда нас обманула? – Писатель недоверчиво мотнул головой.

– Откуда я могу знать? Возможно она действительно предполагала вероятность катастрофы. Может друг у нее был на космической станции или еще кто-нибудь. В таком случае девушка старалась совершенно напрасно. Экипаж предвидел опасность и сумел вовремя уйти. Корабли расстреляли уже пустую станцию.

– Что будет с Хильдой? – спросил я.

– Сейчас сказать трудно – необходимо выяснить все до конца. Спросите меня в другой раз.

– Думаете представится возможность?

– Уверен. Теперь, извините, мне пора.

Седоватый растворился в воздухе.

– По-моему, он соврал, – сказал писатель, – и вообще, если разобраться, нас с тобой элементарно подставили.

– Подставили, так подставили. Мы же уцелели. – Саднило бровь и разбираться ни в чем не хотелось.

– Пойдем перекусим? – Климов понял мое настроение. – Здесь невдалеке есть одно местечко.

– Такой маленький уютный ресторанчик.

– Точно! Откуда знаешь? – удивился писатель.

– Это мой родной город. Я здесь все знаю.

Игорь Саенко

Вторжение

Игорь Волознев

Последняя ночь Клеопатры

историческая повесть

В основу нашей повести легли два фрагмента из несохранившейся «Хроники» Аполлодора Сицилийского, которые в качестве цитаты приводит Анкирский Аноним в 9-й главе «Истории царствования Константина Великого». Свидетельство Аполлодора тем более ценно, что он был личным секретарем и советником Клеопатры и, по-видимому, являлся очевидцем ее трагической гибели. Хотя фрагменты известны уже давно, современные исследователи предпочитают о них умалчивать – настолько расходится сообщение Аполлодора с рассказами авторитетных античных историков. А между тем эти скудные отрывки проливают новый, неожиданный свет на события в Александрии в ночь на 1-е августа 30 г. до н. э.

К сожалению, в них не упоминается имя главного героя, сказано лишь, что он был уроженцем Британии. Имя ему пришлось дать нам самим. Все остальные имена в нашей повести подлинные, а изложение соответствует фактам, сообщаемым биографом знаменитой царицы.

Глава I

Легионы Октавиана подступили к Канопскому устью Нила и осадили Александрию в середине лета, когда в городе установилась обычная для этой поры жара.

Даже эфесский ветер, дувший с севера, не приносил желанной прохлады. В городе начались пожары. Третий день горели кварталы кожевников, и дым от множества тлеющих шкур стлался по белым улицам. На площадях солдаты Антония почти ежедневно казнили смутьянов, пытаясь восстановить порядок, но народ, роптал, недовольный поборами и тяготами затянувшейся войны. Уже не сидели, как прежде, зеваки у винных лавок, попивая вино, не танцевали под звуки флейт быстроногие танцовщицы. Город жил в напряженном ожидании расправ, грабежей и насилия, которые по законам войны учинят победители.

В бедствиях, обрушившихся на Египет, простолюдины винили главным образом Клеопатру – молодую царицу, свергнувшую собственного брата и при поддержке все тех же проклятых римлян утвердившуюся на престоле Птолемаидов.

Власть Клеопатры держалась на римских штыках. Она сделала собственную страну фактически одной из римских провинций. И теперь, когда в Риме разразилась гражданская война, царица, выбирая между Октавианом и Антонием, поставила на Антония – и проиграла! А вместе с ней гибель ожидала и древнюю страну Кеми…

Ее злосчастный любовник разорил страну налогами и принудительной вербовкой в армию. Поля Египта – обезлюдели, уважение к законам упало. Вдобавок ко всему с верховьев Нила поползла черная зараза, унося тысячи жизней, повергая в панику александрийцев и деморализуя жалкие остатки легионов, которые еще оставались верны Антонию.

В городе толковали о зловещих знамениях. Толпы беглых рабов рыскали по улицам, громя лавки и дома знати, не страшась даже вступать в стычки с римлянами.

Вечером восьмого дня осады, когда заходящее солнце позолотило белые стены домов и беломраморную вышку Александрийского маяка, множество народу с криками и улюлюканьем стало стекаться на длинную и прямую улицу, подымавшуюся от Храма Сераписа на холм Лохиа, где располагался царский дворец.

Клеопатра, совершив жертвоприношение Серапису, возвращалась в свои покои. Восемь мускулистых полуобнаженных эфиопов несли крытые носилки, в которых за тяжелыми парчовыми занавесями возлежала царица. Носилки окружало с полсотни воинов в кольчугах – это все, что. Антоний, нуждавшийся в каждом солдате, смог выделить ей в качестве эскорта.

Сидя в душной полутьме паланкина, царица обмахивалась драгоценным страусовым пером и вспоминала свои великолепные выезды в прежние времена…

Еще, кажется, совсем недавно о ее выходе из дворца звуками горнов – и труб извещался весь город. Впереди ее носилок гордо вышагивали в сверкающих золоченых доспехах тысяча киликийцев, за ними шли тысяча фракийцев, тысяча македонян и тысяча греков… Все они были вооружены по обычаям своих стран. За ними тысяча всадников на роскошно убранных лошадях с золочеными сбруями, далее, приплясывая, юноши и. девушки несли золотые короны, тирсы и изображения богов, курили фимиам и устилали дорогу прекраснейшими цветами. Следом за молодыми людьми шагали нумидийцы – укротители, ведя на золотых цепях леопардов и львов, оглашающих свирепым рыком александрийские улицы; и, наконец, раздавался громкий крик герольда, возглашавшего: «Клеопатра! Клеопатра!» и требовавшего соблюдать тишину.

Куда все они девались – эти македоняне, фракийцы, всадники, укротители?.. Полегли в пустыне, тщетно пытаясь остановить наступление войск Октавиана, или разбежались, как это сделало большинство ее приближенных и слуг?

Полные, чувственные губы царицы дрогнули в горестной усмешке. А услышав злобные крики и проклятия толпы, она негодующе передернула обнаженными плечами и отвела or проема в занавесях свое прекрасное лицо.

– Подумать только, еще совсем недавно эти люди славили меня… – проговорила она, рассеянно перебирая пальцами нефритовые бусы.

– Наверное, не следовало предпринимать сегодня поход в Храм, – сказала Хрисида – молоденькая служанка с опахалом. – На улицах опасно. Шпионы Октавиана баламутят народ… Вчера подожгли целый квартал вблизи Мареотиса…

– Октавиан… – прошептала царица, задумавшись. – А ведь он был у моих ног… У меня до сих пор хранится его письмо, которое он послал мне из Брундисия… Он умолял о встрече, сулил все сокровища мира и власть над Римом… Мне он показался самонадеянным юнцом. Я предпочла ему Антония, которому при дележе римских владений отошли богатейшие восточные провинции, вся Африка, Македония и Египет…

– Кто бы мог тогда подумать, моя царица, что Октавиан окажется сильнее! – воскликнула служанка. – Может быть, еще не поздно перейти на его сторону? Если он тебя так страстно любил, то есть надежда, что прежнее чувство еще не остыло в его сердце и он смилуется над тобой и над всем Египтом.

– Я вовсе не уверена, что Октавиан меня любил, – произнесла царица и невесело рассмеялась. – Просто он хотел переспать со мной, как с уличной девкой… Но это ему не удалось!

– Зато Антоний влюбился в тебя без памяти! Он боготворит тебя! Как жаль, что удача на войне отвернулась от него, ведь с ним бы стать царицей всего мира…

– Ax, только не говори мне об Антонии, – досадливо поморщилась Клеопатра. – Ты прекрасно знаешь, что я лишь терпела его все эти годы – притворялась и терпела из – за Египта, из – за трона моих предков, из – за этой царской роскоши, без которой я уже не мыслю свое существование… Оттого тебе тайну, Хрисида. Я знаю, что ты не выдашь меня…

– Я твоя верная слуга, о царица!

– Недавно с надежным человеком я отправила несколько писем Октавиану. Я прямо писала в них, что Антоний мне противен, что я его ненавижу и презираю и что готова стать Октавиану покорной рабой, если он сохранит за мной хотя бы номинальное владычество над Египтом…

– Это весьма разумный шаг с твоей стороны, – одобрила служанка. – И что же ответил Октавиан?

– Он ответил холодно и высокомерно, всего несколькими строчками. Египетского престола он мне не сулит, зато обещал сохранить жизнь – но ценой жизни Антония…

– Как – жизни Антония?.. – глаза Хрисиды изумленно раскрылись. – Неужели ты… решишься на это?..

– Разумеется, нет! Октавиан советует его отравить –, он даже прислал яд… Я лучше умру, чем обесчещу злодейским поступком свое имя, гордое имя Клеопатры Птолемаиды!

– Мое сердце сжимается от недобрых предчувствий… – Хрисида заплакала. – Вспомни, царица, еще пять лет назад, когда Антоний был на вершине славы, жрец Сераписа предсказал нам несчастье… Чувствую я, что мы все погибнем…

В это время на улице возникло движение. Банда беглых рабов с гнусными криками, поносящими Клеопатру, вклинилась в толпу зеваки подступила к носилкам. Охранявшие их легионеры бросились на смутьянов; началась свалка, зазвенело оружие, послышались крики сражающихся и вопли раненых.

– Там царица! – кричал огромный нубиец с клеймом на лбу и рваными ноздрями, свидетельствовавшими о его неоднократных побегах с царских рудников. – Там она, эта гремучая змея в облике обольстительной красавицы! Убьем ее, и Октавиан нас наградит!..

– Убьем! – подхватили его сообщники. – Прикончим шлюху! Протащим по улицам эту развратную девку! Вытаскивай ее из носилок, Кубал… Пусть покажет нам свое нарумяненное личико!..

Нубиец Кубал, вооруженный чугунной секирой, разметал легионеров и пробился к самым носилкам. Охранники яростно отбиваясь от наседавшей толпы, отступали; перепуганные носильщики опустили свою ношу.

Сокрушив секирой бросившегося на него центуриона, Кубал схватился за занавеси и сдернул их. На мгновение и нападавшие и защищающиеся остановились, завороженные зрелищем прекрасной царицы.

Клеопатра со спокойным презрением, даже не повернув головы в сторону беснующейся черни, лежала на шелковых подушках. Ее прекрасные черные волосы рассыпались до ног, вокруг белоснежной шеи переливалось несколько десятков драгоценных ожерелий, на пальцах и запястьях сверкали перстни и браслеты. В руке она держала сложенный веер из страусовых перьев. Грудь царицы была обнажена, золотая одежда сказочно сверкала в последних лучах заходящего солнца…

Нубиец не смог сдержать восторженного рева при виде такого великолепия. Его товарищи, атаковавшие носилки, дружно подхватили вопль.

Хрисида вскрикнула от страха и выронила опахало, когда Кубал подскочил и схватил своей громадной ручищей с выдранными ногтями прелестную руку царицы. Но Клеопатра выдернула руку, размахнулась и с силой врезала беглому рабу пощечину. Тот завопил от ярости, дернул царицу на себя…

И в эту минуту перед ним возник светловолосый юноша в короткой тунике, вооруженный одним лишь римским мечом. Его серые глаза гневно сверкнули, меч, стремительно взметнувшись, обрушился на голову злодея.

Нубийцу пришлось оставить Клеопатру в покое и обернуться к этому неожиданно появившемуся противнику. Из раны на голове Кубала хлестала кровь, но он был еще полон сил – выкинутый кулак его размозжил бы лицо незнакомцу, если б тот вовремя не увернулся. Следующим ударом неведомый спаситель выбил секиру из рук Кубала, но при этом и сам не смог удержать в руках своего оружия – его меч отлетел далеко в сторону.

Тут легионеры, которых ожидала неминуемая казнь, если они не доставят царицу во дворец, с утроенной яростью кинулись на бунтовщиков и оттеснили их от носилок. Таким образом Кубалу, оказавшемуся один на один с незнакомцем, никто из его напарников не мог оказать помощи. Вокруг носилок кипела яростная схватка. Гигант, – побледнев от ярости, кинулся на светловолосого, намереваясь задушить его голыми руками. Тот с силой ударил его кулаком между глаз. Нубиец зашатался, как раненый бык, заревел, на его оскалившихся зубах выступила кровавая пена. Собрав всю силу, он с ругательствами и проклятиями бросился на нежданного защитника Клеопатры и с такой мощью рассек воздух своей могучей рукой, что незнакомец был бы убит наповал, если б не успел вовремя отскочить в сторону.

В следующий миг он прыгнул и вцепился в шею гиганта, – но нубиец был так велик, что, кажется, повалить его было невозможно; светловолосый повис на нем, сжимая пальцами горло, не замечая ударов гигантских кулаков нубийца.

Сражающиеся некоторое время вертелись кругом, пока нубиец, надеясь задавить противника гигантской массой своего тела, не бросился на землю. Соперники, хрипя, покатились, расталкивая сражающихся. Нубиец начал слабеть и задыхаться. Наконец он откинулся навзничь, и незнакомец, очутившись наверху, прижал его к земле и упер колено ему в грудь. При этом он обернулся к царице, с пристальным интересом наблюдавшей за схваткой.

Клеопатра одарила своего защитника пленительной улыбкой и подняла белоснежную руку. Большой палец ее был опущен вниз, как делает публика на гладиаторских сражениях, требуя смерти побежденного.

Тогда незнакомец надавил коленом, и из горла нубийца потоком хлынула кровь, могучее тело изогнулось в агонии, глаза выкатились из орбит и остекленели…

В эту минуту в конце улицы показался конный отряд дворцовой стражи. Толпа нападавших, оставив раненых и убитых, бросилась врассыпную.

Царица сделала юноше знак приблизиться. Тот выпрямился и, тяжело дыша и вытирая с лица пот, шатнул к носилкам.

Светлые, широко раскрытые глаза его с нескрываемым восхищением рассматривали красавицу, залитую блеском многочисленных бриллиантов. Пресыщенная всеобщим поклонением, Клеопатра при этом взгляде все же ве могла сдержать довольной улыбки.

– Ты спас мою честь, незнакомец, – произнесла она, – а для меня это больше, чем жизнь. Скажи мне, кто ты?

– Я Пертинакс, – ответил юноша, – родом из Британии.

– Британии? – переспросила царица. – Кажется, твою страну покорил покойный Цезарь?..

– Ему не удалось лишить нас свободы, – гордо ответил победитель нубийца. – После того, как Цезарь покинул Британию, наши вожди подняли восстание и покончили с римским владычеством!

– Но как же ты сам очутился здесь, в такой дали от родины?

– Я сын Рогебора, самого могущественного из британских королей. Ребенком Цезарь взял меня в заложники и увел в Рим. Там я получил образование, выучился вашему языку и вашим обычаям. Все эти годы я мечтал вернуться на родину, где меня ожидает престол моего отца… Мне пришлось много странствовать; я посетил немало морских портов в надежде встретить судно, прибывшее из Британии или направляющееся туда. В Милете мне улыбнулось счастье; через тамошних купцов я послал весть о себе на родину, и теперь здесь, в Александрии, ожидаю корабль, который должен прибыть за мной.

– Ты храбро сражался, Пертинакс, – молвила Клеопатра, – и вправе требовать от меня все, что захочешь. Проси же…

Юноша заколебался. Легкая краска залила его бледное, гладко выбритое по римскому обычаю лицо с грубыми и вместе с тем благородными чертами.

– Смелее, Пертинакс! – подбодрила его царица, развернув веер. – Если твое желание кажется тебе безумным, все равно – проси! Я не люблю оставаться в долгу!

– Не смею, о царица… – пробормотал смутившийся британец. – Твой благосклонный взгляд – самая большая награда для меня…

Тогда Клеопатра вынула из своей роскошной прически бриллиантовую брошь и протянула юноше.

– Возьми это от меня, – сказала она, – и скажи, где тебя можно найти. Вокруг меня слишком мало преданных людей, чтобы я могла пренебрегать ими…

– Я живу в доме Клеодема у фаросской дамбы, – ответил Пертинакс и добавил, посмотрев прямо в глаза Клеопатре: – В случае нужды ты всегда можешь рассчитывать на меня.

– Еще раз благодарю тебя, мой друг. До встречи! – и Клеопатра, улыбнувшись, откинулась на подушки. Служанка задернула занавесь, скрыв царицу от глаз Пертинакса.

К этому времени подоспевшие легионеры плетками и мечами разгоняли толпу. Они хлестали всех подряд, досталось и Пертинаксу, который вынужден был поспешно удалиться.

Снова зазвенели трубы, эфиопы подняли носилки и продолжали неторопливый путь к Лохиа.

Глава II

Солнце уже зашло, когда Клеопатра приступила к своему ежедневному вечернему туалету в алебастровом зале дворца. Сквозь широкие окна в зал вливался багряный свет, еще реявший на бледном безоблачном небе. От моря повеяло, наконец, освежающей прохладой. В полу посреди зала был выложен неглубокий бассейн из белого кафеля, и царица, раздевшись, с наслаждением погрузилась в его прозрачную воду. Служанки между тем приготовляли для нее вечерний наряд.

Царица вышла из воды и девушки обтерли ее пушистыми полотенцами и умастили ее стройное тело душистым мирром. Клеопатра была задумчива, рассеянный взор ее был устремлен на закатную даль за окном.

– У меня – не выходит из головы тот юноша, который так храбро вступился за меня сегодня! – призналась она Хрисиде, когда остальные служанки удалились. – Не правда ли, он мужественен и очень мил?

– По – моему, он влюбился в тебя… – откликнулась Хрисида.

Клеопатра с ее помощью начала одеваться.

– Что говорят во дворце? – спросила она. – Когда Октавиан начнет штурм? Может быть, у Антония все – таки достанет солдат, чтобы отразить его?

Хрисида вздохнула в ответ.

– Никто ничего толком не говорит, о моя царица, – произнесла она с печалью в голосе. – Но по поведению охраны и дворцовых слуг можно судить о том, что дела наши плохи… Стражники разбегаются; за последние три дня их число уменьшилось больше, чем наполовину. Рабы выказывают непокорство и дерзят. Сам Антоний, устрашенный угрозами Октавиана подослать к нему тайных убийц, почти не показывается во дворце, разве только в сопровождений вооруженных телохранителей…

– Сегодня в храме Сераниса мне было дано странное предсказание… – помолчав, молвила Клеопатра. – Жрец предрек, что в эту ночь Изида, богиня любви, прикоснется ко мне своим магическим жезлом; восторг и горе, жизнь и смерть – все смешается в этом прикосновения…

– А я думаю совсем о другом, царица! – прошептала Хрисида, испуганно оглядываясь, – Сегодня с утра легионеры, которые охраняли твои покои, куда – то пропали… У дверей остался только Тирс, но на этого коварного евнуха надежды мало… Если во дворце взбунтуются слуги и, в угоду Октавиану, попытаются захватить тебя…

– То мне не останется ничего другого, как предать себя в руки судьбы, – закончила за нее Клеопатра. – Сегодня боги уже избавили меня от позора, послав мне этого юного варвара. Может быть, они и в дальнейшем будут милостивы ко мне…

– Всюду измена, царица, нам не на кого положиться, – продолжала Хрисида, – кроме разве что Антония, но он далеко, у Канопских ворот, пытается организовать оборону города.

– Ты единственная, Хрисида, на кого я могу положиться в эту трудную минуту…

– Нет! – горячо воскликнула девушка. – Есть еще Пертинакс! Он любит тебя, он готов отдать за тебя жизнь… Разве ты не прочла это в его глазах? Позволь я пошлю за ним. Нам будет намного спокойнее этой ночью, если он будет нести охрану у дверей твоей опочивальни!

Хрисида вслух высказала то, о чем Клеопатра думала с самого момента встречи с юным британцем на александрийской улице. Ее глаза загорелись, она порывисто стиснула плечо служанки.

– Ты права… – прошептала она. – Пошли за ним Аретею… Но сначала подай мне каласирис: Антоний обещал явиться к этому часу, а я еще не одета…

В эти минуты у дверей алебастрового зала стояли двое: широкозадый евнух Тирс, приставленный Антонием прислуживать царице, а заодно и шпионить за ней, и громадный дворцовый раб, негр Гиг.

Полуголый, лоснящийся от пота африканец с кольцом в носу жадно прильнул глазом к щели в дверях и не отрываясь разглядывал купающуюся обнаженную Клеопатру. По временам он восторженно причмокивал толстыми губами и испускал сладострастные стоны.

– Вот это женщина! – приговаривал он, в то время как старый евнух пробовал на зуб золотой денарий – плату, выданную ему Гигом за возможность украдкой любоваться на голую царицу. – Кажется, полжизни отдал бы за то, чтоб сжать это тело в объятиях…

– Бабенка не про твою честь. – в угрюмой насмешке осклабился евнух. – Иди обнимай грязных потаскух в портовых тавернах.

Гиг ничего не ответил, он бурно дышал, не отрывался от щели и чесал пятерней пониже своего толстого волосатого живота.

– Ну все, хватит! – сказал наконец евнух. – Сейчас царица направится в

апартаменты Антония, и если тебя увидят здесь, то не избежать тебе кандалов и карцера. Ну, пошел отсюда, черномазый!

– Еще минуту. Тирс, еще одну минуту!..

– Ни минуты больше. Пошел, говорят тебе, иначе я кликну стражу!

Гиг, не поворачивая головы, вынул из – за пояса еще один золотой. Евнух ловко его схватил и тотчас попробовал на зуб.

– И все же поторапливайся, – сказал он беспокойно. – Солдаты, посланные Антонием для сопровождения царицы, могут появиться здесь в любую минуту… Да я уже, кажется, слышу шаги…

– Кончаю… – застонал Гиг. – А-а-а… Что за женщина! Если бы хоть одна из моих шлюх была хоть отдаленно похожа на нее!..

– Прочь отсюда, раб! – взвизгнул Тирс, тревожно сверкнув глазами. – Сюда идет стража!

Он дал пинок отскочившему Гиту и, схватив копье, вытянулся у дверей алебастрового зала. Едва сластолюбец скрылся за портьерой, как из конца коридора послышался топот нескольких десятков тяжелых шагов и в прихожей появился. отряд дворцовых гвардейцев. Это были римляне, ветераны Антония. На их круглых щитах было выбито имя Клеопатры, а их бронзовые доспехи украшал рельефный профиль царицы.

– Антоний ожидает повелительницу в зале Юпитера, – торжественно возгласил центурион – старый галл по имени Бренн. – Соблаговолит ли она выйти?

– Думаю, что да, – с льстивым поклоном отвечал евнух. – Я доложу государыне…

И, приоткрыв дверь, он проскользнул в алебастровый зал.

Клеопатра закончила одеваться. В последние месяцы, когда стража в тревоге ожидала развязки войны между Антонием и Октавианом, царица, к всеобщему удивлению, ударилась в почитание старых египетских святынь. Она начала во всем подражать женам древних фараонов, даже в одежде. Греческая туника и стола были оставлены ею, парадной одеждой Клеопатры сделался каласирис – тесно облегающий вязаный «футляр», обрисовывающий фигуру и настолько узкий, что ходить в нем можно было только мелкими шагами. Поверх белоснежного каласириса она надела такой же белоснежный жилет, оставлявший открытой грудь. Жилет был усыпан драгоценностями, а на груди широким воротником сверкали два десятка изумрудных и берилловых бус, добытых Клеопатрой в гробницах древних фараонов. Убранство довершал пышный черный парик, геометрически обрамлявший прекрасное лицо с правильными греческими чертами. Дугообразные брови и длинные загнутые ресницы глаз были подкрашены тушью, рот алел мягким кармином.

Когда Клеопатра вышла из зала, легионеры склонились перед ней – не столько из почтительности, сколько пораженные ее необычайной красотой.

За царицей шла Хрисида, обмахивая ее страусовым опахалом. Далее следовали другие девушки. Маленькая процессия, окруженная воинами, направилась по гулким переходам полупустого темнеющего дворца.

Выходя из алебастрового зала, Клеопатра успела заметить под тяжелой парчовой портьерой у стены чьи – то босые черные ноги… Она тотчас поняла, что это снова Гиг. Она решила при первом удобном случае сказать Антонию об этом назойливом рабе; его слишком откровенные и жадные взгляды раздражали царицу.

Антоний дожидался Клеопатру в небольшом, отделанном мрамором зале, стены и потолки которого украшали барельефные сцены из жизни главного римского бога. В боевой кольчуге, одетой поверх льняной туники, Антоний выглядел еще довольно моложаво для своих пятидесяти пяти лет, хотя военные поражения и измены последних месяцев сильно состарили его. Он был высок, статен и красив, блестели его глубокие синие глаза, завивались прядями черные волосы, обильно посеребренные сединой. На открытом суровом лице читались тревога и скорбь. При появлении Клеопатры морщины на его лбу разгладились, а затуманенный взгляд прояснился.

Когда они остались одни, он с криком: «О! моя царица!» – бросился перед ней на Кошении принялся осыпать страстными поцелуями ее руки, унизанные перстнями.

– Есть ли сообщения от Октавиана? – спросила царица. – Что с нами будет, когда он войдет в город?

– Я направил ему около дюжины писем, но ответа не получил ни на одно! – воскликнул в отчаянии Антоний. – Умолять его бесполезно, он ненавидит меня!

– Я уверена, что он пощадит вас, – продолжала царица, – мы ему нужны живыми для того, чтобы в триумфе провести нас по улицам Рима перед ликующей толпой…

– Нет, этого не будет! – Антоний с силой сжал те руки. – Я лучше убью себя… Умрем вместе, Клеопатра, покажем хотя бы смертью своей нашим клеветникам пример самопожертвования и благородства!

– Умереть? – Клеопатра в испуге отшатнулась, вырвала руки из его рук. – Какое страшное слово ты произнес…

– Но это лучше, тем те унижения, которые готовят нам Октавиан!

– Нет, нет… Мне страшно слышать такие речи… – застонав, Клеопатра прошлась по залу.

Подойдя к окну, она с минуту невидящим взором смотрела на последние догорающие отблески, заката.

– Неужели все пути для бегства отрезаны? – обернулась, наконец, она к Антонию.

– Бежать недостойно римлянина, – глухо ответил тот. – Лучше умереть в бою или броситься на. меч, чем покрыть свое имя позором на все времена.

– Но я те хочу умирать!

– Я для тебя пожертвовал всем, Клеопатра, – Антоний заговорил быстро и страстно, не свода с лица Клеопатры горящих глаз. – Ради тебя я отказался от власти в Риме и уступил Италию Октавиану; посвящая тебе все свое время, я перестал заниматься государственными девами, управление восточными провинциями ускользнуло из моих рук, мои наместники один за другим стали изменять мне и переходить на сторону Октавиана…

– Но при чем здесь я? Ты сам назначал их!

– Всюду предательство, обман, измена… – продолжал Антоний и глаза его затуманились слезами. – Прошлой ночью пришли дурные вести из Кирены. Наместник Ливии Луций Скарп, мой старый друг, обязанный мне своей карьерой, которому я приказал стянуть войска к Александрии, подчинил свои легионы Октвиану…

При этом известии Клеопатра вскрикнула в ужасе.

– Значит, надежды нет?

– Надеяться нам осталось только на милость богов, – мрачно заключил Антоний.. – Может быть, там, в неведомых долинах Страны Мертвых, они соединят нас так, как мы были соединены на земле…

– Лишиться престола, жизни… – прошептала Клеопатра. И добавила мысленно, устремив взгляд на Антония: «Из – за этого старого, грубого вояки, которого я никогда не любила..»

Тот вздрогнул, словно прочитав ее мысли.

– Клеопатра! – он бросался к ней. – Почему ты так холодна ко мне все эти последние дни? Ведь я люблю тебя даже больше, чем прежде! Скажи, скажи же мне, что и ты меня любишь…

Клеопатра не ответила. Замешкавшись, она опустила глаза.

– Горе мне… – простонал Антоний. – В эти минуты я должен быть у Канопских ворот, где мои верные воины из последних сил сдерживают натиск легионеров Октавиана… А вместо этого я здесь, у твоих ног… Я все принес тебе в жертву, Клеопатра, все – карьеру, славу, владычество над Римом, а ты за это платишь мне черной неблагодарностью! Я отрекся от собственных предков, чтобы соединиться с тобой узами брака и положить начало новой царской династии в Египте. Ты знаешь сама, что – именно это дало повод Октавиану развязать против меня войну!

– Да, Антоний, я знаю, – слабо, как эхо в дворцовых переходах, откликнулась Клеопатра.

– Приди же ко мне, – вскричал Антоний, – обними меня, как обнимала прежде…

Но Клеопатра не шевельнулась. Она молча смотрела в окно. В ее взгляде сквозила тоска, губы дрожали.

Тогда Антоний, ревя, как дикий зверь, подскочил к ней, сжал ее в страстных объятиях и впился губами в ее рот. Клеопатра пыталась отстраниться, но ее холодность только распаляла его страсть. Тяжело дыша, он бросил ее на ковер и сам повалился вместе с ней, но в эту минуту за дверью послышались громкие голосу стражников и в дверь просунулось озабоченное лицо Бренна.

– Ну, что там такое? – громовым голосом проревел недовольный Антоний.

– Срочное донесение из Канопы, господин, – ответил Бренн. – Солдаты без тебя отказываются воевать. Среди них ходят разговоры, что, ты прохлаждаешься в объятиях гречанки, в то время как они проливают кровь на защитных укреплениях… Они хотят видеть тебя, господин!

– Пошли гонца с известием, что я прибуду в войска тотчас, – с этими словами Антоний, тяжело засопев и даже не оглянувшись на простертую на ковре Клеопатру, поднялся и быстро вышел из мраморного зала.

Спустя минуту в углу открылась дверца и оттуда выскользнула верная Хрисида.

– Что он с тобой сделал, о добрая госпожа? – прошептала она, наклоняясь над Клеопатрой. – Ты так бледна…

– Мужлан… – в гневе проговорила царица. – Сиволапый мужлан… И как только я терпела его все эти годы?..

Она достала тонкий шелковый платочек и тщательно протерла им искусанный Антонием рот.

– Хрисида, – словно вспомнив о чем – то, она порывисто обернулась к служанке. – Ты не забыла, где живет тот юноша?..

– Нет, нет, царица! У фаросской дамбы, в доме Клеодема. Аретея уже пошла за ним…

– Ты правильно сделала, Хрисида, что послала за ним. Мне страшно будет нынешней ночью оставаться одной… А утро, я чувствую, будет еще ужаснее…

– Не надо так отчаиваться, царица. Может быть, еще успеют подойти войска из Ливии и Антоний одержит победу…

– Эти войска никогда не подойдут, Хрисида. И мне осталось только два исхода: умереть или испытать позор рабства…

– Не говори так! Молись матери Изиде, и она поможет тебе.

– Антоний не уйдет в царство Аида, предварительно не отправив туда и меня… – задумчиво прошептала Клеопатра. – Погибнуть от руки человека, которого я никогда не любила, которого я ненавижу!.. – Клеопатра закрыла лицо руками и некоторое время пребывала в горестном молчании. – Так ты говоришь, Аретея уже пошла? – встрепенулась вдруг она. – Ступай же и ты, встреть его у входа во дворец и проведи незамеченным к моим покоям!

Служанка кивнула и выскользнула из зала, не заметив, как в полутемной прихожей за дверью метнулась в тень приземистая фигура старого евнуха.

Как только стихли удаляющиеся шаги Хрисиды, Тирс, который все это время подслушивал под дверью, вышел из темного угла.

– Клеопатра послала служанок за каким – то юношей… – в задумчивости пробормотал он и вдруг засмеялся, потирая свои маленькие сухие ладони. – Они хотят провести его сюда незамеченным… Хе-хе-хе… Незамеченным!.. Антония наверняка заинтересует эта новость, а мне принесет несколько лишних золотых… Хе-хе-хе-хе…

Глава III

Островерхий шпиль Александрийского маяка, считавшегося одним из чудес света, отчетливо выделялся на фоне усыпанного звездами неба. На верхушке шпиля горел огонь, многократно усиленный сложной системой зеркал, отчего казалось, будто ослепительно – белый фонарь сверкает над просторной морской гаванью.

В последние дни, особенно после того, как флот Антония перешел на сторону Октавиана, корабли нечасто показывались в гавани. Всего около двух десятков парусников и галер покачивалось на приколе, да еще два корабля маячило на горизонте, как бы в сомнении – направиться к городу или нет.

Островок Фарос, на котором высился знаменитый маяк, был соединен с городом узкой и длинной дамбой. Там, где эта дамба выгибается дугой обращенной в сторону моря, стояли две фигуры в темных, спадающих до земли плащах.

– И как только тебе не надоедает стоять здесь целыми днями, вглядываясь в горизонт! – сказал один из мужчин – приземистый бронзовокожий человек с густой бородой. – Пойдем – ка лучше в таверну и выпьем по стаканчику доброго киликийского вина. – Уж сегодня – то ждать корабля. и вовсе не имеет смысла!

– Почему ты так думаешь, Клеодем? – светловолосый юноша живо обернулся к нему. – Ведь уже который день погода благоприятная для морских путешествий, дует попутный ветер для тех, кто плывет сюда из Греции и Кипра…

– Гавань блокирована кораблями Октавиана, – ответил старый Клеодем. – Взгляни, Пертинакс, на те парусные галеры, которые застыли в отдалении. Думаешь, они пропустят сюда хотя бы одно судно?

– Проклятье! – в досаде и нетерпении воскликнул молодой британец. – Скорей бы кончилась эта никому не нужная война и в Александрийской гавани установилось нормальное судоходство! Корабль с моей родины, по моим подсчетам, должен прибыть. со дня на день… Судьба – сыграет со мной злую шутку, если он попадет в руки Октавиана!.

– Поэтому для тебя же будет лучше, если он задержится на несколько дней. Война к тому времени кончится, Антоний обложен в Александрии и обречен, он будет разбит, и порядок, надо надеяться, восстановится…

– Смотри, показался парус! – воскликнул Пертинакс, показывая рукой на увеличивающуюся точку на горизонте.

– Это наверняка одно из сторожевых судов Октавиана, – сказал Клеодем, беря своего молодого друга под локоть. – Идем, нам ведь еще надобно подумать о том, как переждать грабеж и резню, которые неминуемо устроят в городе победители…

– Стой, Клеодем. Я вижу на парусах корабля знаки моего родного племени… Это корабль из Британии! Ура! Корабль из Британии! – Пертинакс сорвал с себя плащ и радостно замахал им. – Я ждал этого часа двадцать лет, с того самого момента, когда легионеры Цезаря увезли меня ребенком из дома моего отца… Нет для меня счастья большего, чем видеть эти паруса! Это самая счастливая минута в моей жизни, Клеодем!

– Не вовремя она наступила, ох, не вовремя. – пробормотал моряк.

Словно в подтверждение его слов к британскому кораблю направились две римские галеры. Парусник двигался к гавани полным ходом, пользуясь попутным ветром, но более медлительные, шедшие на веслах суда Октавиана были ближе к городу. Они шли ему наперерез, намереваясь подойти с обеих сторон.

Пертинакс и Клеодем, затаив дыхание, следили за этой гонкой. Парусник и две галеры столкнулись у самого входа в гавань, в каком – нибудь километре от Фаросского маяка. Его ослепительный белый свет заливая темную лазурь безмятежных вод и три сражающихся корабля. Британские воины в круглых шлемах, с выпуклыми щитами и длинными мечами в руках высыпали на палубу, отбивая атаки римлян, которые перекидывали через борт канаты с крючьями на концах. Британцы пытались избежать абордажного сближения, они отталкивали свой корабль от галер, но это было не так – то просто сделать. Отряд римских матросов перебрался через борт на палубу парусника, где тотчас закипел бой. Звон железа и крики сражающихся долетели до дамбы, волнуя обоих друзей.

Пертинакс, вгляделся в сумерки, поминутно хватался за меч, его глаза блестели, на разгоревшемся лице выступили капли пота.

– Неужели они не отобьются, Клеодем?.. – вскрикивал он. – Клянусь богами, тогда умру от отчаяния!..

– Похоже, твоим сородичам удается отбить натиск, – отвечал Клеодем, зоркими глазами моряка наблюдая за схваткой. – Они мужественные воины, не чета новобранцам, которые служат на римских галерах…

– Ты прав! Римлян сбрасывают за борт! Наша берет!. Ура!..

– Погоди радоваться… От этих галер не так легко отделаться…

– Смотри, на носу галеры вспыхнул пожар! – закричат юноша.

– Да, Пертинакс, британцы пустили в ход горящие стрелы! Ловко, ничего не скажешь…

– Клеодем, римляне в панике! Бой окончен!

– Боюсь, что он только начался. Теперь воины Октавиана будут драться с отчаянием обреченных, и твоим соплеменникам придется трудно.

– Римляне, удирая от огня, прыгают за борт!

– Это не римляне, а рабы, сидевшие на веслах. Ты плохо знаешь римлян, Пертинакс. Смотри, они предприняли новую атаку на парусник!..

Друзья настолько увлеклись зрелищем морской битвы, что не заметили девушку, торопившуюся к ним по дамбе со стороны города. Она была закутана в широкий пеплос, развевавшийся на ветру, голову накрывала темная накидка.

– Кто из вас Пертинакс? – спросила она, подойдя к мужчинам. – В доме Клеодема меня послали на дамбу, сказав, что Пертинакс должен находиться здесь.

– Значит, вы ищите меня, – ответил молодой человек. выступая вперед. – Но кто вы и какое дело у вас ко мне?

– Меня зовут Аретея, а послала меня за вами Хрисида, служанка нашей доброй царицы…

– Что – нибудь случилось с Клеопатрой? – вздрогнув, спросил юноша.

– Она нуждается в защите этой ночью, – ответила посланница, – а верных людей у нее очень мало… Вот, взгляните… – и в доказательство своих слов девушка протянула Пертинаксу брошь, выточенную в виде жука – скарабея, – точную копию того, которого юноша несколько часов назад получил из рук Клеопатры.

Он порывисто схватил украшение и благоговейно поднес его к губам. И тут же, словно устыдившись такого откровенного проявления своих чувств, он густо покраснел и обратил на девушку заблестевшие глаза.

– Клеопатре грозит опасность? – спросил он. – В таком случае она может рассчитывать на меня и мой меч!

– Ты уходишь, Пертинакс? – встревожился старый моряк. – А как же корабль, пришедший за тобой?

– Если моим землякам удастся отбиться от римлян, – а я буду молить богов за то, – то пусть они дождутся меня в твоем доме. К утру я вернусь и мы навсегда покинем Александрию и пределы римских владений…

– Знаешь ли ты, куда ты идешь? – вскричал пораженный Клеодем. – Дворец Лохиа – это мрачнейшее место в мире, гнездо заговоров и убийств! Сколько людей, отправившихся туда, сгинуло в безвестности, а сколько трупов со следами пыток каждую ночь выбрасывают из потайных дворцовых люков в желтый Нил! Лучше останься! Воины на паруснике одерживают победу, через час они будут здесь и ты отплывешь на родину!..

– Клеопатре угрожает опасность, – не слушал его юноша. Грудь его вздымалась, глаза выражали отчаянную решимость, рука стискивала рукоятку меча. – В эту ночь я должен быть в Лохиа! Я дал слово божественной Клеопатре защитить ее в минуту опасности, и скорее умру, чем нарушу свое обещание. Прощай, Клеодем. Молись – за меня.

– Прощай, – отозвался старый моряк, смахивая выступившую на глазах слезу. – Я буду ждать тебя.

Пертинакс повернулся и зашагал вслед за девушкой, которая почти бежала по дамбе.

Вскоре они уже шли по притихшим улицам Александрии.

Все лавки были наглухо заколочены, двери домов заперты, огней почти нигде не горело. Большинство жителей покинуло город или пряталось за мощными стенами своих жилищ, ожидая разграбления города легионерами Октавиана. На темных улицах царила гнетущая тишина, нарушаемая по временам пьяными выкриками беглых рабов и всякого шатающегося сброда, для которого эта ночь безвластия сулила возможность безнаказанного грабежа и убийств.

Пертинакс быстро шагал за своей молчаливой провожатой по узким и безлюдным улицам по направлению к царскому дворцу. Громада Лохиа с нависшими башнями и зубчатыми стенами, темнеющая на фоне звездного неба, приближалась.

Внезапно из боковой улицы раздались голоса и на Пертинакса и девушку выбежала толпа подвыпивших громил.

– А-а-а, тут римляне, эти гнусные кровопийцы! – закричал один из шайки, по-видимому ее главарь, увидев безбородое лицо и светлые волосы молодого британца. – Убьем их и тем самым приблизим час полного изгнания ненавистных захватчиков из Египта!

– Бей их! – подхватили его сообщники.

Пертинакса и испуганную девушку окружили. Пертинакс выхватил меч. Первый удар ему нанес главарь – двухметровый верзила со шрамом через все лицо. Юноша хладнокровно парировал удар длинного ливийского меча и сам в свою очередь сделал молниеносный выпад. Его удар достиг цели. Клинок по самую рукоять погрузился в голый живот негодяя, и пронзительный крик умирающего разорвал тишину ночной улицы.

Бандиты грозно зашумели и надвинулись. Пертинакс шепнул девушке:

– Беги, я задержу их… Если мне удастся уйти, то мы встретимся через квартал отсюда, у ворот Некрополя…

После чего, стремительно вращая мечом, он вихрем кинулся на громил. Не ожидавшие отчаянной атаки, они расступились; их мгновенное замешательство позволило посланнице Клеопатры скрыться в темноте ближайшей улицы.

Бандиты были пьяны, удары их мечей были неверны и легко отбивались британцем. Через минуту уже два корчившихся в агонии тела лекало у его ног, еще несколько бандитов были ранены. Однако они не желали отступать. Окружив Пертинакса, они наносили ему удары слева и справа, так что юноша едва успевал отбиваться. Продвигаясь вдоль какой-то стены, он постепенно приближался к площади. Там он надеялся улучить момент и затеять с бандитами состязание в беге, которое он легко должен был выиграть.

Но тут со стороны улицы, ведущей от Лохиа, послышался приближающийся топот копыт конного разъезда римлян. Всадники оказались на озаренной звездами площади гораздо быстрее, чем большинство бандитов успело удрать, а Пертинакс – юркнуть в темноту переулка.

В первую же минуту несколько бандитов было затоптано вставшими на дыбы конями, на головы других обрушились удары мечей; от Пертинакса, которого легионеры приняли за римлянина, потребовали пароль на эту ночь.

– Мой пароль – «Клеопатра»! – выкрикнул юноша.

– Взять его, – приказал командир конников. – Он сказал только половину пароля. «Клеопатра светозарная» – вот условные слова на сегодняшнюю ночь!

Не успел Пертинакс опомниться, как его шею захлестнул веревочный аркан. Сопротивлявшегося британца связали и посадили за спину одного из всадников. Небольшой отряд конного разъезда тронулся по направлению к Канопским воротам, где находились основные силы защитников Александрии.

Покачиваясь за седлом легионера, Пертинакс не оставляя попыток высвободиться. Довольно скоро ему удалось одной рукой дотянуться до маленького острого кинжала, засунутого глубоко за пояс и не обнаруженного римлянами при обыске. Его рука была не так плотно привязана к телу, чтобы Пертинакс не мог ею передвигать; он нащупал рукоятку; затем действуя почти одними кончиками пальцев, повернул кинжал так, чтобы острие коснулось связывавшей его веревки. Следующие несколько минут, раскачиваясь всем телом, он водил веревкой по лезвию, пока она наконец не лопнула. Пленник начал постепенно освобождаться от пут…

Всадник, за спиной которого он сидел, в это время несколько отстал от своих товарищей, и это было на руку Пертинаксу. Окончательно избавившись от веревки, он вдруг нанес римляну удар кинжалом в самое сердце – так, что тот; не издал ни звука. Выхватив его меч и сбросив обмякшее тело на землю, Пертинакс пересел в седло и развернул коня.

Этот маневр не остался незамеченным товарищами убитого, вслед британцу полетели проклятия, со свистом прочертило воздух брошенное в него копье. Бросавший промахнулся; Пертинакс, пришпорив коня, помчался, прочь по прямой и ровной, как стрела, александрийской улице. Развернув коней, римляне бросились в погоню. Пертинакс несколько раз сворачивал из одной улицы в другую; он скакал, не разбирая дороги, и наконец из преследовавших его всадников осталось только двое, остальные затерялись в пути.

Однако вскоре британец оказался в малознакомой ему части города и попал в глухой тупик, образованный каменным домом и высокими заборами; его конь, не в состоянии перемахнуть через очередную преграду, заржал и поднялся на дыбы. Показались оба преследователя, и в тишине ночи снова зазвенели яростные удары клинков. Через несколько минут один из легионеров соскользнул из седла, схватившись руками за рассеченное в кровь лицо. Другой оказал более упорное сопротивление, бой с ним длился минут десять. Сначала противники бились верхом на лошадях, а потом, вцепившись друг в друга, рухнули на землю и покатились в пыли.

Римлянин пытался дотянуться до горла Пертинакса; британец же норовил перебросить его через себя и прижать к земле. Наконец, собравшись с силами, он заломил римлянину руку и рывком перекинул его на живот; один мощный удар по затылку – и все было кончено: из горла легионера хлынула кровь.

Пертинакс выпрямился, отдышался; прислушался к тишине. Его никто не преследовал. Все было тихо кругом. Он вскочил на коня и во весь опор помчался к воротам Некрополя, где его дожидалась посланница Клеопатры.

Найдя ее в условленном месте, он посадил ее перед собой и они вдвоем поскакали к дворцу.

На улицах, прилегающих к Лохиа, их трижды останавливали римские патрули.

– «Клеопатра светозарная»! – кричал Пертинакс, взмахивая мечом, и их немедленно пропускали.

В глухом и темном месте у дворцовой стены, возле рва, наполненного водой, девушка велела ему остановиться. Они спешились. Пертинакс по ее просьбе отвел коня подальше от этого места, чтоб возможные преследователи не смогли догадаться, что они воспользовались начинающимся здесь подземным ходом. Девушка отперла тяжулую дверь в невзрачном домике напротив стены, и они с Пертинаксом спустились в сырую и затхлую галерею, которая вела во дворец.

Пройдя почти наощупь Несколько сот шагов, они поднялись по какой – то лестнице, миновали чугунную проржавевшую дверь, и, пройдя пустынным коридором, попали в просторное сводчатое помещение с колоннами, где их дожидалась Хрисида. Пертинакс ее тотчас узнал и приветствовал дружеским возгласом.

– Благодарю тебя, Аретея, – обратилась она к провожатой Пертинакса. – У царицы немного осталось верных людей, на которых она может положиться в эти трудные минуты. Ты одна из них.

– Я готова отдать жизнь за свою госпожу, – с поклоном отвечала Аретея.

– Ступай верхней галереей и предупреди государыню, что мы идем, – продолжала Хрисида. – А мы с вами, благородный воин, – обратилась она к Пертинаксу, – пройдем нижними этажами, где нас никто не увидит…

Аретея скрылась, и британец двинулся за хрупкой темноволосой девушкой по запутанному лабиринту дворцовых переходов.

– В городе ожидают штурма, – говорила Хрисида. – Возможно, войска Октавиана ворвутся в него нынче утром…

– Почему, в таком случае, царица до сих пор находится во дворце? – недоуменно воскликнул Пертинакс.

Но тут Хрисида сказала: «Тс-с!» и приложила палец к губам.

– Только не так громко, – прошептала она. – Нас могут услышать… Антоний считает бегство унизительным, он скорее броситься на меч, чем даст повод Октавиану – своему заклятому врагу – обвинить себя в трусости… Он вбил себе в голову, что Клеопатра, которую он считает своей женой, должна разделить его участь. Он даже дал приказ одному из своих приближенных заколоть царицу, если она попытается бежать…

– Я расправлюсь с этим человеком и царица беспрепятственно покинет дворец! – сказал Пертинакс, обнажая меч.

– К сожалению, мы не знаем, кто он, знаем только, что Антоний отдал такой приказ…

В узкой сводчатой галерее Хрисида зажгла свечу. Они двинулись дальше, и по кирпичной стене поплыли их громадные тени.

Неожиданно Хрисида остановилась и знаком велела Пертинаксу затаиться. Рукой она прикрыла огонек свечи. Пертинакс, выглянув из – за ее плеча, увидел справа крутые ступени и узкий ход, спускавшийся в просторное помещение, где горели факелы и суетились воины. С громкой руганью и проклятиями они тащили какие – то массивные, обитые бронзой сундуки.

– Дай мне еще раз полюбоваться на золото, Крисп! – захохотав, воскликнул один из них. – Неужели это все наше?

– Наше, Тересий, наше, – отвечал ему другой легионер. – Но только если узнают, что из – за него мы убили двух своих центурионов и еще пяток начальников, отправленных Антонием за этими сокровищами, то болтаться нам с тобой на кресте!

– Это сокровище Птолемаидов… – в волнении прошептала Хрисида. – Солдаты выносят их из тайника…

– Они не солдаты, а мародеры, – тоже шепотом отозвался Пертинакс. – Ты слышала, они убили своих командиров…

– Я знаю местечко, где эти сундуки можно надежно спрятать, – продолжал Крисп. – Скоро начнется штурм, и в суматохе подумают, что центурионы были убиты в бою… А мы выйдем сухими из воды! Нам придется подождать, пока все уляжется, а уж тогда мы проникнем во дворец и возьмем наше золотишко.

– Ты голова, Крисп! – воскликнуло сразу несколько злоумышленников. – Октавиан очень удивится, когда не найдет клеопатриного золота на своем месте!..

Британец следил за ними, затаив дыхание. Солдаты тащили восемь больших и, видимо, тяжелых сундуков сначала по галерее, потом свернули в боковой проход, где Крисп велел им остановиться. Он дотронулся до выступающего из стен кирпича, и с надсадным скрежетом начала раскрываться потайная дверь.

– Затаскивайте сундуки сюда! – сказал Крисп своим напарникам. – Здесь они будут в полной сохранности!..

Добычу внесли в небольшое квадратное помещение без окон; Крисп, дождавшись, когда втащут последний сундук и в двери скроется его последний товарищ, неожиданно снова нажал на кирпич и дверь с треском захлопнулась.

– Ха-ха-ха! – захохотал негодяй и показал кукиш захлопнувшейся двери. – Оставайтесь там все! А вместо питья и еды вам будет золото! Ха-ха-ха!.. Ешьте его! Пейте! Дышите им!.. Через час вы все передохнете в этом каменном мешке и сокровища египетских царей достанутся мне одному! Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!..

Тут Пертинакс, обнажив меч, рванулся вперед.

– Куда ты? – испуганно вскрикнула Хрисида, пытаясь удержать его, но Пертинакс уже бежал вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Спустя минуту он, как вихрь, налетел на римлянина. Тот, не ожидавший нападения, выхватил меч слишком поздно. Стремительное лезвие пропороло насквозь его шею и он упал, обагряя кровью ступени.

Британец протянул было руку к секретному механизму, но подбежавшая Хрисида остановила его.

– Зачем? – воскликнула она. – Боги смилостивились над царицей, сохранив ей золото ее отцов! Крисп был прав: здесь сокровища не найдут ни Антоний, ни Октавиан!.. Идем же. Клеопатра ждет тебя. Теперь ты сам видишь, какова обстановка во дворце. Солдаты вышли из повиновения, каждый думает только о собственном спасении, всюду воровство, измена, убийства… А царица одна, без охраны, в этом гнезде ядовитых змей!..

– Веди меня, – твердо сказал Пертинакс. – За Клеопатру я готов умереть.

И они двинулись дальше по сумеречному коридору. Временами до них доносились голоса и шаги проходивших где-то в боковых галереях стражников, и Пертинакс со своей провожатой замирали в тени, дожидаясь, пока шаги стихнут.

В мрачных переходах дворца слышались крики, стоны умирающих, звон цепей. В темницах, которыми изобиловали подвалы Лохиа, палачи спешили добить своих союзников, чтобы те не достались в руки победителям. Из винных погребов доносились нестройные песни пьяной солдатни.

Недалеко от покоев царицы путники услышали громкий хохот большой компании рабов, сидевших за чашами вина в низкой сводчатой комнате.

– Вы набрасывайтесь на служанок, а Клеопатрой займусь я… – услышал Пертинакс чей – то голос, выделившийся из общего нестройного хора.

Имя Клеопатры заставило его насторожиться, и он, оставив Хрисидуна углу коридора, свернул к помещению, откуда доносились голоса. Он встал у полуоткрытой двери и украдкой оглядел отвратительное сборище.

Помимо дворцовых рабов, здесь собрался всякий разношерстный сброд, подобный тому, который повстречался Пертинаксу пару часов назад на городской улице. Из обрывков фраз, восклицаний и криков юноша понял, что эти люди составили заговор против ненавистной им Клеопатры. Захмелевшие негодяи изображали из себя патриотов и клялись отомстить царице за все несчастья, которые обрушились на страну, однако из их реплик не составляло труда понять, что каждый думал лишь о поживе, которая ожидала его в богатых покоях Клеопатры.

– Через верных людей я связался с самим Октавианом! – горделиво говорил чернокожий гигант с серебряным кольцом в носу. – Если мы при его триумфальном входе в город поднесем ему на блюде голову Клеопатры, то мы все получим свободу и по пятьдесят денариев на брата!

– Ура! – дружно завыли заговорщики и застучали по столу кружками, тотчас забыв о своем патриотизме. – Слава Октавиану! Слава нашему благодетелю!

– Готовьте мечи, – продолжал между тем Гиг, – и не слишком напивайтесь: скоро сюда должен явиться Тирс – царский евнух, и дать нам сигнал… Мы подберемся незамеченными к покоям царицы и вырежем всех ее слуг и служанок…

– Но прежде позабавимся с ними! – взвизгнуло сразу несколько голосов.

– Это уж как водится! – согласился Гиг.

– А Клеопатра кому достанется? – вскинулся какой – то толстяк с оплывшим глазом.

– Прежде чем прирезать ее, мы пропустим ее по кругу! – крикнул смуглолицый сухощавый мужчина в солдатской тунике, выцветшей и пропыленной, превратившейся в лохмотья. – Или кинем жребий!

– Вот тебе жребий, Гипатий! – и Гиг занес над его головой свой страшный кулак.

Солдат, однако, увернулся от удара и выхватил нож.

– Я говорю – кинем жребий! – угрожающе повторил он.

– Нет, Клеопатра моя! – взвыл Гиг сквозь сжатые зубы.

Лицо его задрожало от гнева, глаза, вперившиеся в Гипатия, злобно сверкнули.

– Берите золото и драгоценности, какие вы найдете в ее покоях, но царица достанется одному мне! Я досыта упьюсь прелестями ее тела и сам же, своею рукой лишу ее жизни! О слиянии с ней я мечтал много лет, и не тебе, Гипатий, отнимать у меня это удовольствие…

– Жребий! – упрямо повторил воин и выставил нож, потому что Гиг, страшно заревев, не помня себя от ярости, безоружный набросился на него.

Гнев негра был настолько велик, что он, ревя, как бешеный бык, налетел на солдата, и тот, не успев взмахнуть ножом, оказался придавленным к полу исполинской тушей.

Они покатились по полу, круша скамейки и расталкивая своих пьяных товарищей; Гипатий несколько раз полоснул Гига ножом, но эти неверные удары, наносимые из неудобного положения, только распаляли ярость чернокожего. Наконец Гиг с хрустом заломил противнику руку и, как зверь, своими острыми выступающими зубами вонзился ему в. горло. Гипатий захрипел, изогнулся всем телом, глаза выкатились из орбит. Гиг сомкнул на его горле челюсти, и между зубов чернокожего обильно засочилась кровь…

Гиг лежал на поверженном противнике еще несколько минут, хотя тот был уже мертв, и не разжимал зубов. Пертинакса передернуло от этого омерзительного зрелища. Гиг пил кровь убитого Гипатия, как это водилось в его родном африканском племени, суеверно полагая, что доблесть побежденного, его сила и мужество вместе с его кровью перейдут к победителю.

Пертинакс отшатнулся от двери и смертельно бледный вернулся к ожидавшей его Хрисиде. Та слышала пьяные крики и шум драки, но не знала, в чем дело. Пертинакс решил пока не говорить ей о заговоре рабов, а сначала поставить об этом в известность Клеопатру. Возможно, у царицы еще остались верные люди из числа дворцовой стражи, которые защитят ее, а если их нет, то Пертинакс поможет ей бежать из дворца.

Безумный план зародился в его голове, когда он приближался с Хрисидой к мраморным дверям со створками из бронзы, за которыми находились покои египетской царицы. Вдруг Клеопатра согласится принять его помощь и покинуть с ним дворец? От дальнейшего у Пертинакса и вовсе захватило дух: они спасаются из осажденного города на британском корабле, прорвавшемся в гавань, и плывут на его родину, в страну туманного Альбиона, где он сделает прекрасную гречанку своей женой…

Он до того умчался мыслями в эти сладкие грезы, что даже не расслышал шепота Хрисиды. Ей пришлось взять его за руку и повторить:

– Мы пришли. За теми дверями тебя ожидает Клеопатра. Но у дверей караулит евнух, тебе не следует попадаться ему на глаза… Поэтому я пройду вперед и постараюсь отвлечь его; ты же пойдешь тогда, когда у дверей никого не будет. Быстро стукни три раза. Это условный сигнал. Царица откроет тебе… А пока стой здесь и выжидай момент, когда я отвлеку этого цербера…

Оставив Пертинакса в тени мраморной колоннады, она направилась к сидевшему у дверей евнуху. Тот, похоже, дремал; он уже издали заслышав шаги приближающейся девушки, он тотчас раскрыл свои поросячьи глазки.

– Не знаешь ли ты, достопочтенный Тирс, – произнесла Хрисида, сделав испуганный вид, – чье это мертвое тело лежит вон там, в том коридоре?

– Какое тело? Что ты болтаешь, глупая девчонка? – проворчал евнух.

– Там лежит мертвец, – плачущим голосом твердила Хрисида, показывая пальцем куда – то в сторону. – По – моему, это торговец, который каждый день приносит во дворец свежую дичь… Беднягу, наверное, ограбили – у него отрублены пальцы, на которых были перстни… Это Так страшно, так страшно…

– Так это же иудей Сосия, торговец с Галикарнасской улицы! – воскликнул Тирс, поднимаясь.

Глаза евнуха так и вперились в девушку, на губах дрожала затаенная усмешка.

– Неудивительно, что его прикончили, – добавил он, – в слишком дорогих перстнях любил он щеголять… А золото он держит зашитым в полу своей туники, я сам видел, как он прятал туда монеты. Грабители наверняка не догадались обыскать его как следует… Так где, говоришь, он лежит?

– Вон там, – показала Хрисида. – По этому коридору за вторым поворотом…

– Пойду взгляну, – сказал Тирс, а сам не спускал глаз с Хрисиды. – Если ты так хочешь, то что ж, пойду…

Евнух неспешно заковылял в ту сторону, куда показывала девушка. Едва он скрылся за углом, как из – за колонны выскочил Пертинакс. Но добежать до заветных дверей он не успел: Тирс вдруг повернул обратно и спешил ему навстречу с перекошенной от ярости физиономией.

– Тебе, плутовка, не удастся провести меня! – завизжал он. – Эй! Стража! Верные солдаты Антония! Сюда!..

Словно дожидаясь его зова, из маленькой дверцы в углу выбежало несколько вооруженных легионеров, и впереди них – Бренн.

– Видите, досточтимый Бренн, я был прав, говоря, что на сегодняшнюю ночь царица назначила свидание со своим любовником! – заливался старый негодяй. – Хватайте его! Наш повелитель наградит нас всех за верную службу!..

Солдаты набросились на Пертинакса и, несмотря на отчаянное сопротивление, схватили и связали его.

– Почему ты думаешь, что это любовник? – обернулся Бренн к евнуху. – Может, это обычный вор? Кто ты? – спросил он у Пертинакса, – и что тебе нужно возле покоев царицы?

Пертинакс предпочел горделивое молчание лживым отговоркам.

– Конечно, любовник! – вопил Тирс. – А Хрисида – сводница! Это ясно, как день!

Солдаты, обыскав юношу, нашли двух драгоценных скарабеев – подарки Клеопатры. Тирс и Бренн тотчас узнали царские броши. Издав дружный возглас изумления, они взглянули друг на друга; Бренн выхватил броши у солдата, который обыскивал Пертинакса, и засунул их себе за пазуху.

– Не забудьте донести повелителю, что изловлен злодей с помощью вашего недостойного слуги… – забормотал евнух, изогнувшись в льстивом поклоне. Центурион швырнул ему монету.

– Антоний не забывает оказываемых ему услуг, – сказал он и добавил, повернувшись к солдатам: – Ведите его в подземный каземат…

– Постойте! – выкрикнул вдруг юноша. – Не торопитесь! Выслушайте меня! Во дворце зреет бунт!.. Рабы злоумышляют расправиться с Клеопатрой!..

– Он лжет! – завопил Тирс, смертельно побледнев. – Лжет, чтобы отвести от себя подозрения! Проткните ему язык, доблестные воины!..

– Нет, – возразил Бренн, – наказание ему пускай назначит Антоний. Здесь затронута его честь, и пусть он сам решает, как поступить с пленником.

Связанного Пертинакса повели по коридору; Хрисида, почти на грани обморока, отперла маленьким ключиком мраморную дверь и без чувств упала на руки ожидавшей ее Клеопатры. Тирс, глядя вслед пленнику и его конвоирам, попробовал на зуб брошенную ему монету. Злобно сплюнул: «Тьфу, фальшивая! – и добавил шепотом: – Ничего, Октавиан заплатит мне за службу настоящим золотом…»

Глава IV

Гай Октавий, после смерти Цезаря принявший имя Гай Юлий Цезарь Октавиан, в эту ночь не спал. Большой дом богатого откупщика в пригороде Александрии, который он избрал местом своей ставки, был ярко озарен огнями множества факелов. В дверях поминутно показывались курьеры, доставлявшие Октавиану донесения от командиров легионов. Шли последние приготовления к утреннему штурму. Войска, расположенные напротив канопских укреплений Антония, передвигаясь на назначенные им позиции. Только что у Октавиана состоялось совещание с легатами и начальниками конных отрядов; военные разошлись; Октавиан вышел из дома на широкую полукруглую террасу, откуда мраморные ступени спускались в ночной сад, и сел на скамью, устланную шкурами леопардов.

Тотчас зазвучали мягкие звуки флейт и тамбуринов: внизу, где кончались ступени, на окруженном миртами и пиниями открытом участке сада, замелькали полуобнаженные фигуры танцовщиц. Ночь, полная звезд, раскинулась над умолкнувшим Миром. В отдалении горели костры четвертого легиона. За ними начинались земляные валы, наспех возведенные Антонием; сейчас там происходили стычки. Шум сражения не долетал до Октавиана, слышался лишь треск ночных цикад и затейливые рулады музыкантов.

Октавиану было едва за тридцать, однако это был уже прожженный политикан, не брезговавший никакими, даже самыми грязными средствами, прошедший огонь и воду междоусобных распрей, вспыхнувших в Риме сразу после убийства Цезаря.

В своем завещании Цезарь объявил Октавиана своим приемным сыном и наследником, однако за наследство, оставленное покойным диктатором, пришлось бороться не только с его убийцами, но и с его верным другом и соратником Марком Антонием. Первое время Октавиан, набираясь опыта политической борьбы, маневрировал между обеими враждующими партиями, то мирясь с оптиматами, то примыкая к Антонию. После разгрома Брута и Кассия, возглавивших основные военные силы антицезарианцев, Октавиан и Антоний поделили между собой огромные территории, захваченные Римом. Но этот дележ сулил только продолжение Гражданской войны, ибо Октавиан жаждал единоличной власти. И лишь теперь, после длительной борьбы, он наконец вплотную подошел к осуществлению своей заветной мечты. Завтра остатки армии его заклятого врага будут разгромлены, и он под звуки победных труб въедет на золотой колеснице в великий город, основанный Александром Македонским!

Октавиан закрыл глаза, представив себе эту упоительную картину. Неплохо было бы, чтобы его колесницу встречали ликующие толпы горожан… Народная радость очень украсила бы хронику его военных побед. Надо будет распорядиться о выделении денег на организацию такой «радости»…

Неожиданно из задумчивости его вывели треск и шипение, раздавшиеся в небе. В звездной черноте сверкал и рассыпал искры белый огненный шар, который не спеша относило ветром на юго – запад, в сторону сражающихся. Это греческий мудрец, которого прислал Октавиану спартанский тиран Еврикл, выполнил свое обещание зажечь белый огонь и пустить его по воздуху над осажденным городом.

С плоскогорья, расположенного неподалеку, один за другим взмыли в небо громадные мешки, наполненные горячим воздухом; к ним были привязаны корзины с горючей смесью, которая с треском вспыхивала, сверкала и шипела, разбрасывая искры и огненные струи.

Уже около десятка шаров плыло в ночном небе. Зрелище было удивительное и жутковатое, мерцающий свет этих новых лун озарял окрестности, и видно было, как воины, лежавшие у костров, вскакивали и запрокидывали головы, провожая их глазами.

На садовой дорожке, ведущей к террасе, возникла фигура легата гвардии Цестия. Он остановился у ступеней. Октавиан сделал ему знак приблизиться.

– Мы уже было собрались распять грека как мошенника и шарлатана, – сказал Цестий, рукой показывая на озаренное небо, – а он – смотри, Цезарь, – сумел – таки зажечь свои колдовские огни!

– Пусть мятежники трепещут, – отозвался Октавиан, довольный, что его назвали родовым именем его приемного отца. Он любил, когда его называли Цезарем, и его приближенные знали об этом. – Как идет подготовка к штурму? – продолжал он. – В готовности ли флот?

– Войска разведены по боевым позициям и в настоящее время отдыхают. Через три часа боевые горны поднимут их и поведут в атаку. Флот, согласно твоему приказу, продолжает держат блокаду гавани. За весь минувший день только одно судно сумело прорваться к осажденным…

– Все – таки сумело! – раздраженно воскликнул Октавиан.

– Но это были не люди, а львы, Цезарь! Их корабль появился вскоре после захода солнца и отбил атаку наших галер. Он поджег их горящими стрелами…

– Что это за судно? Пираты?

– Вряд ли. На его парусах начертаны странные варварские знаки… Скорее всего, оно явилось из неведомых стран за Геркулесовыми Столбами.

– Морское патрулирование у входа в гавань необходимо усилить, – сказал Октавиан. – Не то что корабль – лодка не должна проскочить ни из города, ни в город. А завтра, когда Александрия будет в наших руках, мы выясним, что это был за корабль…

– И еще одно, Цезарь… – добавил легат, сделав было движение удалиться.

– В чем дело?

– В лагере появился человек по имени Тирс…

– А, Тирс, царский евнух! – воскликнул Октавиан. – Он состоит у меня на тайной службе и уже оказал мне некоторые услуги… Но как он оказался в лагере в эту ночь?

– Он утверждает, что покинул Лохиа через подземный ход, который тянется почти на два километра от дворца до Храма Тога у Канопских ворот. Мы проверили его слова и действительно обнаружили в стене заброшенного Храма к северу отсюда вход в древнее подземелье…

– Приведи его сюда, – приказал Октавиан.

– Слушаюсь, Цезарь, – с этими словами легат растворился в потемках.

В небе вспыхнуло еще два мерцающих шара. Громадными лунами поплыли они по ночному своду, озаряя сад неверными, резкими и трепетными тенями. Среди них не сразу можно было различить маленькую согбенную фигурку евнуха, спешащую к террасе вдоль полосы миртовых деревьев.

Поднявшись по ступенькам, Тирс преклонил колени перед неподвижно сидевшим римлянином.

– В Лохиа отсюда ведет подземный ход? – спросил Октавиан. – Почему ты раньше не поставил меня в известность об этом? Мы бы уже давно захватили Антония и его царственную любовницу!

– Я сам случайно узнал о его существовании, Цезарь, подслушав разговор одной из служанок Клеопатры с ее дедом, дворцовым привратником Евдамидом… Старик долго не хотел раскрывать мне тайну этого хода, пришлось приставить к его горлу нож, чтобы он показал потайную дверь…

– Началось ли восстание слуг во дворце? – спросил Октавиан.

– Я сделал все, как ты мне велел, – ответил евнух. – Некоторых из дворцовых рабов пришлось подкупить, другие поддались обещаниям получить свободу, но лучше всяких уговоров подействовала на смутьянов возможность поживиться драгоценностями в покоях царицы… В эти самые минуты, Цезарь, когда я говорю с тобой, восстание в Лохиа началось! Дворцовая гвардия уведена Антонием на городские укрепления, так что рабы возьмут Клеопатру голыми руками… И ее голова на золотом подносе будет торжественно поднесена тебе, когда ты завтра войдешь в город!

– Проклятье! – Октавиан сжал кулаки. – Я же не велел трогать царицу! Бунтовщики должны были убить Антония. Это за его отрубленную голову я обещал пять тысяч денариев!..

Римлянин в раздражении вскочил и приблизился к Тирсу, не встававшему с колен.

– Клеопатра мне нужна живой! Только живой, ты это понял, евнух?

У Тирса зуб на зуб не попадал от страха. Смертельно побледнев, он смотрел слезящимися глазами на Октавиана и силился что – то сказать, но вместо слов из его рта вырывался только невнятный хрип.

– Эй, Цестий! – крикнул Октавиан.

Тотчас из тьмы зарослей выступила фигура легата.

– Я здесь, Цезарь!

– Возьми двести, нет – пятьсот человек и следуй за ним, – Октавиан показал на Тирса. – Он проведет тебя по подземному ходу в царский дворец. Ваша задача – захватить царицу живой, вырвать ее из лап бунтовщиков! Скорее! Дорога каждая минута!.. Если во дворце вам попадется Антоний – расправьтесь с ним немедля!

– Слушаюсь, Цезарь, – ответил легат.

Он достал из – за пояса походный рожок и протрубил сигнал, сзывая своих гвардейцев.

– Торопись, Тирс, – Октавиан за подбородок поднял евнуха с колен. – Если Клеопатра попадет в мои руки живой, то тебя ожидает щедрая награда… Но если рабы расправятся с ней до прихода моих воинов, то я распну тебя вместе с мятежниками!

Тирс, пролепетав обещание сделать все, что в его силах, удалился вслед за Цестием.

Пройдясь в нетерпении по мраморному полу террасы, Октавиан снова опустился на леопардовые шкуры. Его душила ненависть к Антонию, и сознание близости победы над ним только усиливало это жгучее чувство.

Октавиан вспоминал, сколько унижений он натерпелся от этого своенравного и гордого соратника Цезаря в первые месяцы после убийства диктатора. Антоний подбивал сенат не признавать акта об усыновлении Октавиана Цезарем; он же распускал по Риму слухи, будто Октавиан добился этого усыновления ценой противоестественной связи с Цезарем, и многие верили, потому что от такого развратника, как Цезарь, всего можно было ожидать. Антоний несколько раз подсылал к Октавиану наемных убийц; впрочем, тот отвечал ему тем же. Покуда был жив Антоний, Октавиану приходилось постоянно опасаться за свою жизнь. Его месть Антонию должна быть полной, абсолютной. Ему мало было уничтожить врага, ему хотелось вполне насладишься своим торжеством над ним. А это произойдет тогда, когда женщина, от которой Антоний был без ума, будет ползать перед ним на коленях, униженно молить о пощаде и, как площадная девка, предлагать ему свою любовь. Конечно, он насладится ее страстными ласками, и это будет кульминацией его мести. А мертвая голова Антония, поставленная у изголовья их ложа, будет всю ночь таращить свои безжизненные бельмы на их соединение!..

Октавиан, вообразив себе эту картину, рассмеялся от удовольствия.

По возвращении в Рим он в триумфальном шествии погонит Клеопатру перед собой, а после прикажет ее тайно прикончить. Египет с завтрашнего дня станет провинцией Рима, и живая царица этой страны ему не нужна.

Глава V

Связанного Пертинакса стражники швырнули на каменный пол узкой темной камеры, где слышалось журчанье воды, дверь закрылась за ним и снаружи лязгнул засов. Застонав от отчаяния, британец попробовал приподняться, но тут же почувствовал, как веревки впиваются ему в запястья… Он все же перевернулся на спину и сел, привалившись к замшелой стене.

Глаза его постепенно осваивались с темнотой. Он различил низкий свод, кирпичные стены, отверстие в потолке, через которое могла выбраться отсюда разве что крыса. Из этого отверстия в каменный мешок поступал воздух. На уровне пола было еще одно отверстие, из которого непрерывно струилась вода; она текла по выложенного в полу желобу и исчезала между прутьями решетки у противоположной стены.

Пертинакс, изогнувшись, приник к влаге пересохшими губами и несколько минут жадно пил. Затем он подполз к камню, выступавшему из стены, и принялся упорно водить по его острому краю ремень, стягивавший ему запястья.

Ремень перетирался медленно, и вся эта работа отнимала много сил, потому что водить связанными за спиной руками было неудобно, то и дело приходилось останавливаться для передышки. К исходу первого часа своего заточения Пертинакс совершенно выбился из сил, перетирая ремень, а между тем до его разрыва было еще далеко…

Неожиданно за дверью послышался шум; какие-то люди, громко и возбужденно крича, бежали по гулкому коридору.

Донесся звон мечей, кто – то истошно вскрикнул, получив внезапный удар, и вслед за этим несколько глоток исторгли рев торжества. Недоумевая, Пертинакс приподнялся. Он услышал, как сорвали засов с двери соседней камеры, затем дошла очередь и до его замка… Щеколда была выбита, дверь распахнулась и в проеме показалось несколько смуглых голов и полуголых тел.

– Свободен! – крикнули Пертинаксу. – Во дворце восстание! Все узники выпускаются на свободу, таков приказ Гига – нашего предводителя! Бери меч и присоединяйтесь к нам, товарищ! Отомсти своим истязателям!..

– С радостью! – ответил Пертинакс. – только развяжите мне скорее руки!

Толпа мятежников побежала дальше, срывая замки с других дверей, лишь один задержался возле Пертинакса, чтобы мечом разрубить его путы.

– Скажи мне, добрый человек, где покои царицы? – спросил Пертинакс, разминая затекшие руки.

– Ступай вверх по той лестнице, – ответил освободитель, – а там пойдешь галереями, держа все время направо. Туда направились наши главные силы, Гиг тоже там. Они будут рады, если ты присоединишься к ним.

– Что с царицей? – от волнения голос Пертинакса сорвался. – Ее схватили?

– Не знаю. Хотя думаю, что она уже в руках нашего вождя. Гиг заранее расставил своих людей вокруг ее комнат, чтобы она не смогла удрать…

Не дослушав его, Пертинакс со всех ног помчался вверх по лестнице. Во дворце царила суета, метались толпы горланящих людей с факелами, вилами и копьями, гулкое эхо разносило крики и голоса, звоны скрещивающихся мечей; то тут, то там завязывались стычки между взбунтовавшимися слугами и легионерами Антония.

Пертинакс выбежал в знакомую галерею с колоннами, где он час назад проходил с Хрисидой. Промчавшаяся мимо толпа рабов с кольцами кандалов на ногах не обратила на Пертинакса внимание, по разодранной одежде приняв его за одного из восставших.

Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди Пертинакса, когда он бежал гулкой галереей к покоям царицы. Он бежал, удивляясь собственному волнению, не понимая, отчего так близко к сердцу он принял судьбу этой несчастной женщины, отчего замирает его душа при одной только мысли о ней?..

Действительно, Клеопатра очень красива, но разве мало красивых девушек он встречал в Риме, Греции, да и здесь, в Александрии? Но это головокружительное чувство охватывает его впервые, чувство, когда хочется петь, совершать сумасбродства, броситься ради этой женщины в яростную битву и доказать всему миру, что только он может быть ее защитником! Юноше трудно было разобраться в этих новых и таких странных переживаниях, нахлынувших на него с той минуты, когда черные глаза взглянули на него из душной полутьмы царского паланкина…

В коридоре, пересекавшем, галерею, кипел бой: несколько римлян сдерживали натиск двух десятков черных рабов, вооруженных дубинками и кольями. Пертинакс с первого взгляда на этих недостойных слуг, осмелившихся поднять руку на свою прекрасную госпожу, проникся к ним ненавистью. Он выхватил из рук раба, корчившегося на полу в смертельной агонии, какой – то металлический брус и, размахивая им, как дубинкой, врезался в толпу мятежников.

Его атака была яростной, молчаливой и сокрушительной, как ураган. Уже через минуту несколько бунтовщиков с раскроенными черепами лежали у его ног, а остальные, услышав их предсмертные вопли, решили сгоряча, что им в тыл ударил целый отряд стражников. Храбрые только при ощутительном численном перевесе над врагом, они, при первых же признаках превосходства противника, показали свою трусость и бросились наутек.

Из римлян, с которыми они сражались, уцелело только двое, да и те были страшно ранены и сжимали мечи из последних сил. Оба они изумленно уставились на Пертинакса, видимо не понимая, как этот молодой, вооруженный дубинкой человек смог обратить в бегство озверевшую толпу смутьянов.

– Они трусы, – тяжело, переводя дыхание, сказал Пертинакс в ответ на слова благодарности. – Выступить против своей повелительницы в самую трудную для нее минуту, когда ее жизнь и судьба страны висит на волоске – это, по-моему, предел подлости!

– Вы правы, – утирая кровь, сказал один из воинов. – Не знаю, чем мы сможем отблагодарить вас. Вы спасли нам жизнь… Я ни разу не видел вас во дворце, но думаю, что вы римлянин, ибо только для уроженца Вечного города священны такие понятия, как Честь и Верность.

– Эти понятия святы для любого, рожденного в пределах Ойкумены, – ответил Пертинакс. – Я не римлянин и не житель Александрии. А пришел я сюда, чтобы выполнить свое обещание защитить царицу в минуту опасности. И я скорее умру, чем нарушу свой обет!

– Храни тебя всемогущий Юпитер, – пораженные его словами, пробормотали римляне.

Пертинакс выхватил из рук одного из убитых окровавленный меч, который был длиннее и больше остальных. Он как раз пришелся к руке молодого британца. Пертинакс, приноравливаясь к нему. несколько раз взмахнул им, со свистом разрубив воздух.

– Именно это мне и нужно! – крикнул юноша и, кивнув на прощание стражникам, бросился по галерее к покоям царицы.

В знакомом ему зале перед массивными мраморными дверьми, где еще полтора часа назад сидел коварный евнух, бесновалась теперь большая толпа бунтовщиков, и впереди всех – Гиг с кольцом в носу.

– Бейте в дверь! Бейте! – вопил, предвкушая обладание царицей, похотливый раб. – Она уже трещит! Еще немного – и мы сорвем ее с петель!.. А за дверью – молодые служанки в золотых браслетах и бриллиантовых ожерельях, и подлая потаскуха Клеопатра с ними! Это за ее голову Октавиан обещал нам свободу!.. Ну же! Ударим еще раз!..

– Стойте! – закричал Пертинакс, вклиниваясь в толпу. – пока вы тут возитесь с дверьми, солдаты Антония выносят из потайной комнаты сундуки с несметными сокровищами, накопленными египетскими царями за сотни лет!

– Кто ты такой? – прорычал Гиг, чрезвычайно недовольный тем, что большинство его сотоварищей, бросило взламывать двери и обернулось к незнакомцу. – Что – то я тебя раньше не видел во дворце! Уж не переодетый ли это римлянин, старающийся оттянуть время, пока к Клеопатре не подоспеет помощь?

– А что, может, и так! – закричали его напарники.

Пертинакса взяли в тесное кольцо; несколько мечей уперлось ему в грудь.

– Сундуки в нескольких шагах отсюда, при них всего несколько стражников, мы их можем взять голыми руками! – надрывался Пертинакс, и вид у него был такой возбужденный, глаза горели такой искренностью, что большинство мятежников поверило ему.

– Веди нас туда! – закричали со всех сторон. – Но если ты солгал – от тебя живого места не останется!..

– Не ходите, вас заманивают в ловушку! – ревел Гиг, в бессильной злобе потрясая мечом. – Вернитесь, олухи, дверь уже почти разбита, цель близка!

– Груды золотых монет и бриллиантовых ожерелий! – перекрикивая его голос, кричал Пертинакс. – Такого случая больше не представится! Возьмем золото и унесем ноги из дворца! Пускай Антоний с Октавианом сами разбираются друг с другом, а для нас важнее – деньги!

– Он прав! Веди нас, парень! Где сундуки?

И почти вся орава, штурмовавшая двери царских покоев, ринулась за Пертинаксом, которого двое могучих детин крепко держали под руки. Несколько человек шло впереди британца, и один из них прижимал к его груди меч, чтобы немедленно заколоть юношу, если на них из засады набросятся стражники.

Горланя и вопя, толпа прошла галереей, затем низким сводчатым коридором. С десяток дворцовых рабов, знавших путь к царской сокровищнице, бежали впереди, показывая дорогу, так что Пертинаксу не понадобилось особенно напрягать память, вспоминая коридоры, по которым он недавно проходил со своей иной провожатой.

Толпа спустилась по каменной лестнице, и разочарованные крики проводников возвестили, что дверь сокровищницы распахнута и сундуков в ней нет. Мятежники в гневе и досаде обернулись к Пертинаксу.

– Теперь вы видите, что я бал прав, когда говорил вам, что римляне вытаскивают сундуки! – закричал юноша и показал рукой в боковой коридор. – Сокровища понесли туда! Клянусь вам, они там!..

Самые жадные и нетерпеливые, схватив факелы, устремились в указанном Пертинаксом направлении. Толпа, подхватив юношу, повалила следом. На перекрестке двух коридоров бегущие в растерянности остановились.

– Направо! – крикнул Пертинакс.

Через минуту показалась знакомая лестница, и на ее ступенях – труп Криспа.

– Это здесь! – заявил юноша. – Вот эта дверь! Кое – кто из бунтовщиков немедленно принялся выламывать ее, но это оказалось заведомо бесполезным делом – дверь была из могучего цельного дуба, окованная тяжелым железом.

– Ясно, это римский лазутчик! – закричал один из смутьянов, показывая на Пертинакса. – Гиг был прав! Он нарочно заманил нас сюда, чтобы дать царице бежать! Нам не взломать эту дверь, хоть мы будем долбить ее до утра!

– Прикончить его!

– Смерть лжецу!

– Я знаю, как открыть ее! – выкрикнул Пертинакс, в отчаянном рывке уворачиваясь от взметнувшегося меча. – В стене спрятан потайной механизм, который приводит ее в действие! Подведите меня к ней!

– Если ты не откроешь ее через минуту и за ней не будет сокровищ, то мы выпустим из тебя кишки… – прогнусавил кто – то в самое его ухо.

Пертинакса подтащили к двери. С немалым трудом он выпростал руку и надавил на камень, служивший замаскированным рычагом для привидения в действие потайного механизма.

Дверь распахнулась, люди с факелами ворвались в находившуюся за ней комнату, и глазам их представилось поистине чудесное зрелище: посредине стояли сундуки с откинутыми крышками, в сундуках сверкали россыпи бриллиантов и золотых монет, а на полулежали трупы римлян, сообщников Криспа. Их страшные, посинелые лица свидетельствовали о том, что они задохнулись в этом каменном мешке. Но на них никто не обратил внимание. Заревев, обезумевшие от жадности люди, толкая и давя друг друга в дверях, ринулась на сокровища.

О Пертинаксе тотчас забыли. Ему стоило немалого труда выбраться из давки, он взлетел по лестнице и, выхватив по дороге из рук какого – то мятежника горящий факел, как вихрь помчался по темной галерее.

У мраморных дверей никого не было, сами двери были взломаны Гигом и несколькими его самыми ближайшими приспешниками, не поверившему Пертинаксу.

Юноша ворвался в алебастровый зал. Здесь все было перерыто и разгромлено, на полу в луже крови лежало несколько трупов стражников и бунтовщиков, но ни Гига, ни Клеопатры, ни служанок среди них не было.

Остановившись в замешательстве посреди зала, Пертинакс прислушался. Ему показалось, что какие – то отдаленные звуки доносятся со стороны широкой мраморной лестницы. Он бросился по ней, пробежал вдоль колоннады, не встретив ни души, и, уже не зная, что делать, куда бежать, решил было вернуться в алебастровый зал, как вдруг из – за колонны, неслышно как тень, выскользнула Аретея в развевающейся белой столе.

– Где Клеопатра? Она жива? – Пертинакс бросился к ней и непроизвольно с такой силой стиснул ее плечи своими крепкими руками, что девушка вскрикнула от боли.

Пертинакс, опомнившись, опустил руки и произнес несколько слов в извинение. Служанка, не дослушав его сбивчивое бормотание, взяла его за руку и повела куда – то в соседнюю комнату, где тоже не было ни души. Отсюда они вышли на балкон, окружавший со всех сторон небольшой внутренний дворик, где бил фонтан и на мраморном полу были расстелены пушистые шкуры.

Посмотрев с балкона вниз, Пертинакс увидел сидевшую у фонтана Клеопатру; рядом с ней находилась служанка; под колоннами, там, где находился вход во дворик, стояли четыре легионера, двое из которых были ранены, и прислушивались к звукам, доносившимся снаружи.

Пертинаксу не пришлось долго гадать о значении этих звуков. Дверь, ведущую во дворик, взламывал Гиг и его сообщники.

Легионеры подняли мечи, ожидая момента, когда дверь рухнет под натиском штурмующих. Дверь трещала и рвалась с петель. Пертинакс схватился за поручни балкона и замер, как зачарованный, наблюдая разыгрывающуюся вслед за тем ужасную сцену.

Дверь рухнула и во дворик ворвалось пятеро полуголых, свирепо скалящих зубы негодяев. Впереди был громадный, лоснящийся от пота Гиг. Глаза мятежников алчно заблестели при виде царицы, они издали дикий, торжествующий вопль и, размахивая мечами, бросились на стражников. Те достойно встретили их яростный натиск.

Пертинакс мог поздравить себя с тем, что на Клеопатру напало всего пятеро заговорщиков, между тем как еще полчаса назад у мраморных дверей их было не менее двух сотен. Но особенно радоваться не приходилось: в этот кульминационный момент восстания царица, растеряв немногих своих верных защитников, осталось наедине со звероподобными двуногими созданиями, одно из которых, самое крупное, самое мускулистое и свирепое, даже не обратило внимание на стражников, прямо бросилось к ней.

Клеопатра с холодным презрением встретила взгляд его горящих бешеным восторгом глаз; Хрисида с криком отшатнулась и закрыла лицо руками. Подскочив к царице, чернокожий злобно и похотливо расхохотался и схватил ее за руку. И в этот момент раздался негодующий возглас сверху, с того места, где как раз над фонтаном, возле которого сидела Клеопатра, находился балкон.

Это молодой британец, решив, что обходной путь слишком долог и каждый миг его промедления чересчур дорого будет стоить прекрасной гречанке, вскочил на парапет балкона и с криком прыгнул с восьмиметровой высоты прямо на голую, лоснящуюся черную спину насильника.

Клеопатра, пряча под широкой накидкой руку с остро отточенным кинжалом, приготовилась было вонзить его себе в сердце, предпочитая смерть позору, как вдруг неожиданный крик сверху и падение чьего – то тела прямо на спину самозванцу заставили ее вздрогнуть от изумления. Незнакомец, лица которого она не успела рассмотреть, свалившись на Гига, оттолкнул его от царицы, но и сам не удержался и отлетел в противоположную сторону.

Упал он удачно, прямо на пушистый ковер, видимо не получив ощутимых ушибов; он тотчас вскочил на ноги и, выхватив меч, бросился на опомнившегося Гига. Их мечи скрестились.

– А, это тот мальчишка, который увел от меня моих людей! – в ярости заревел злодей, узнав Пертинакса. – Я так и знал, что он римский выкормыш… Ну, держись теперь. Любопытно мне будет посмотреть, что ты ел сегодня за ужином…

– Еще неизвестно, кто из нас первый выпустит другому кишки! – отвечал Пертинакс, хладнокровно парируя удары.

Между тем схватка сообщников Гига с легионерами быстро подошла к концу. Римляне пали после короткого отчаянного боя, но и нападавшие понесли потери. Из всех, кто ворвался сюда с Гигом, только один смог прийти на помощь своему главарю. Два других раба были убиты; а еще двое получили тяжелые раны и лежали, стеная, на мраморном полу.

Видя, что теперь он сражается один против двоих, Пертинакс начал отступать. Но его отход был тактической уловкой; его противники осмелели и, чувствуя, что победа близка, потеряли осторожность. Воспользовавшись этим, Пертинакс нанес неожиданный удар в грудь сообщнику Гига. Тот с криком упал, обливаясь кровью. Тогда разъяренный Гиг, тяжело дыша и изрыгая проклятия, отбросил щит и схватился за рукоятку меча обеими руками.

Пертинакс хладнокровно отбил несколько его мощнейших ударов, каждый из которых, достигни он цели, мог бы разрубить его пополам. При последнем ударе противники, скрестив клинки, напряглись, силясь вырвать оружие один у другого, вздулись их мышцы, сблизились лица; и неожиданно мечи вырвались из рук обоих и отлетели в сторону. Ни один из соперников не дал другому добежать до них; лишившись оружия, они мгновенно схватили друг друга за руки и сошлись в смертельной рукопашной схватке.

Клеопатра, затаив дыхание, не сводила глаз с незнакомца, вставшего на ее защиту в критическую минуту. Когда он после своего головокружительного прыжка поднялся с ковра и обнажил меч, она тотчас узнала его и изумление ее возросло еще больше.

– Хрисида, взгляни! – она потянула к себе дрожавшую девушку, все еще закрывавшую лицо руками.

Хрисида отвела руки от глаз и, посмотрев на сражающихся, не смогла сдержать изумленного возгласа.

– Это Пертинакс! – воскликнула она, я щеки ее покрылись румянцем. Она выпрямилась, глаза ее радостно заблестели. – Пертинакс, о моя царица!

– Но как он очутился здесь? – удивленная не меньше ее, спросила Клеопатра. – Ты же сама мне рассказывала, что его схватила стража у моих дверей!

– Не знаю, госпожа, – ответила Хрисида, – но это он! Он спасет нас, я уверена!..

– Молись за него, Хрисида, – прошептала Клеопатра, с возрастающей радостью рассматривая стройную, сильную фигуру молодого британца, его могучие плечи с напрягшимися мускулами, которых не могла скрыть тонкая полотняная туника.

При каждом броске Гига царица замирала и безотчетно сжимала руку служанки. Зато какой улыбкой расцветало ее лицо всякий раз, когда Пертинакс отражал страшные удары чернокожего исполина! Клеопатра, жившая в атмосфере постоянных интриг, лицемерия, лести и клеветы придворных, научившаяся глубоко скрывать свои чувства, в первый раз за многие годы искренне отдалась своим переживаниям, то заливаясь слезами, то вскрикивая от ужаса, то смеясь и восторженно, по – детски хлопая в ладоши. Буйный всплеск радости овладел ею, когда Пертинакс, после напряженной схватки на полу, оказался на спине гиганта. Британец, видимо используя известный ему борцовский прием, заломил руку Гига и с силой сдавил ему Лею. Постепенно все отчетливее стал слышен хруст ломаемых позвонков. Гигант испустил вопль, полный предсмертной боли, и вдруг поник. Из горла его хлынула кровь. И только тогда Пертинакс разжал хватку и, тяжело дыша, поднялся на ноги.

Царица постаралась овладеть собой и скрыть охвативший ее ребяческий восторг, спрятать его под маской величественной приветливости, подобающей правительнице Египта.

Пертинакс, протерев лезвие своего меча о полу туники побежденного, с поклоном приблизился к Клеопатре.

– Это похоже на чудо, но ты снова удивительно вовремя появился, чтобы спасти меня от несчастья неизмеримо худшего, чем смерть, – произнесла она, не сводя с него больших темных глаз.

– Я просто держу обещание защищать тебя, о моя царица, – промолвил он, и лицо его озарилось той открытой, сияющей улыбкой, которая несколько часов назад, на памятной им обоим александрийской улице, завоевала доверие гордой Клеопатры.

Когда он подошел, глаза ее заблестели, как не блестели никогда прежде, когда они устремлялись на мужчину, а ведь ее сердца домогалось их немало!

– Дворцовые слуги подняли мятеж, – продолжал Пертинакс, – стража повсюду отступает перед их натиском. Здесь тебе оставаться небезопасно… Если ты захочешь покинуть дворец, то я готов сопровождать тебя. Мой меч и моя жизнь всецело к твоим услугам.

– Мне некуда бежать, милый юноша, – печально ответила Клеопатра. – Время окончательно упущено… Вряд ли кто из моих. вельмож захочет укрыть меня в своем доме, опасаясь навлечь на себя гнев Октавиана. А ведь еще месяц назад посольство Парфии предлагало мне отправиться с ним в Вавилон, а две недели назад была возможность беспрепятственно отплыть в Индию… Но время упущено, упущено… Я понадеялась на Антония, на то, что он выиграет решающее сражение, и вот – посольство парфян покинуло пределы Египта, а мой флот на Красном море сожжен кочевниками – арабами по наущению Квинта Дидия, недостойного наместника Сирии, переметнувшегося от Антония к Октавиану… Впрочем, не только Дидий – все они, как крысы, бегут к победителю; даже преданные ветераны и те покидают Антония… Видишь сам, как мало стражи осталось во дворце, а из блистательной свиты, еще совсем недавно окружавшей меня, уже нет никого. Мне некуда и не к кому бежать, Пертинакс. Египтяне меня ненавидят, ведь я гречанка, из династии Птолемея Лага, завоевателя Египта… А греки, боясь гнева Октавиана, избегают меня, как прокаженной… Я одинока и беззащитна в этих стенах, всюду меня подстерегает смерть…

– Нет, царица! – вскричал Пертинакс. – По крайней мере – один защитник у тебя есть!

– Но что он может сделать против могущественных сил, ополчившихся на меня?..

– Умереть, защищая тебя, царица!

Хрисида, молчавшая до сих пор, встрепенулась.

– Я слышу гул множества шагов… – проговорила она в испуге. – Сюда могут войти в любую минуту, и неизвестно, кто это будет – оставшиеся верными нам воины Антония, или мятежные слуги…

– Во дворце слишком опасно, – поддержал ее Пертинакс, – в любом случае нам надо покинуть его! Идемте, и постараемся выйти, не привлекая к себе внимание, а уж в городе мы укроемся у моих верных друзей, которые не донесут на нас Октавиану!

Клеопатра встала и, опираясь на руку верной служанки, направилась вслед за Пертинаксом. Проходя мимо окровавленного, с вытаращенными глазами Гига, она побледнела и слабо вскрикнула. Пертинакс едва успел подхватить ее, иначе бы царица упала без чувств.

– Ты прав, милый юноша, скорее покинем это ужасное место… – прошептали ее побледневшие губы. – Мне ничего другого не остается, как положиться на тебя и на свою судьбу…

Хрисида и Пертинакс, поддерживающий Клеопатру, вышли из внутреннего дворика и укромным коридором направились к восточному крылу дворца, чтобы оттуда незамеченными выбраться в город.

Глава VI

Но покинуть Лохиа в эту жуткую ночь оказалось делом почти безнадежным. По всем коридорам и залам сновали жадные толпы мятежников, грабя все, что только возможно. Потеряв своего предводителя – Гига, они рассыпались на отдельные маленькие отряды, никому не подчинявшиеся, и мародерствовали во дворце на свой страх и риск, грабя убитых, нападая на такие же отряды слуг и отбирая у них добычу. В окнах метались факелы, кое – где уже занимался пожар.

Проникнуть в восточный корпус дворца беглецы не смогли: дальнейший путь по коридору им преградила стена дыма, шедшая от пожарища в нижних покоях, в которых некогда жил отец Клеопатры, покойный царь Птолемей Авлет. Путники вынуждены были свернуть в соседнюю галерею и направиться к северному крылу, но громкие голоса, топот множества ног и бряцание оружия вынудили их снова свернуть.

За поворотом коридора они наткнулись на двух полупьяных рабов, тащивших ворох награбленных драгоценных тканей. Увидев царицу, оба они на мгновение оцепенели от изумления, а потом, бросив добычу, пустились наутек. Юноша хотел было броситься за мятежниками, но окрик царицы удержал его.

– Низкие, бесчестные люди! – крикнул Пертинакс, взмахивая мечом. – И на поддержку этих ублюдков надеется Октавиан! Уже самой связью своей с взбунтовавшимися рабами он навеки покрыл позором свое имя!

– Но покуда опасность грозит нам, а не ему, – перебила его Хрисида. – Подумаем лучше, куда нам идти…

– Тут я всецело полагаюсь на вас, – сказал Пертинакс. – Этот громадный дворец похож на лабиринт! Я, во всяком случае, не имею ни малейшего понятия, в какую сторону нам двигаться дальше…

– Пути к выходу нам отрезали толпы мятежников и пожар, – печально произнесла Клеопатра. – Отсюда мы можем только пройти в мои разоренные покои, в тронный зал да еще разве что подняться на крышу… А почему бы и нет? – Клеопатра, осененная внезапной мыслью, взглянула на Хрисиду. – Ты знаешь путь отсюда в укромный сад на крыше восточного корпуса?

– О да, царица! – воскликнула служанка. – Туда можно добраться только через потайную дверь… Это пожалуй, единственное место во дворце, где мы будем в безопасности!

– Безопасных мест для нас уже нет нигде, – со вздохом возразила Клеопатра, – но, по крайней мере, ночь мы сможем там переждать, а утром… Утром пусть будет то, что назначит нам судьба.

И они двинулись по галерее вдоль черных гранитных колонн, и далее – по изгибающимся лестницам, уводившим все выше и выше. На их счастье, ни одного бунтовщика не попалось им по дороге, и вскоре они оказались в том месте, где в толще каменной стены имелась дверь, незаметная для постороннего глаза; секретный механизм растворил ее, и за ней обнаружилась еще одна лестница, всего в несколько ступеней, которая вывела путников на крышу.

Здесь находилось любимое место уединения царицы, о котором знали лишь Антоний и несколько близких друзей и слуг. Почти все пространство этой части крыши занимал сад со специально принесенной сюда землей; тут росли широколистные абиссинские пальмы и лесбосские агавы, вдоль дорожек тянулись кусты роз. Была пора их буйного цветения; крупными розовыми и желтыми бутонами было буквально усыпано все в этом укромном цветнике. Растения издавали пряный аромат, который мешался с освежающими дуновениями эфесского ветра, налетавшего с моря.

Пертинакс и Клеопатра подошли к парапету и встали над сорокаметровой пропастью, в глубине которой мелькали далекие огоньки факелов.

Отсюда, с террасы, открывался прекрасный вид на сады в гавани, фаросский маяк и сверкающее под звездами безмятежное море. Даль тянулась в мглистой дымке. Ночь была удивительно светлая, теплая, полная звезд. Из-за маяка выплывал двурогий серп луны. Золотились в его свете городские крыши, дальние острова в дельте Нила, изгибающаяся дамба и совсем далеко, на самом горизонте – парусники Октавиана, стерегущие вход в гавань.

Вглядевшись в даль, Пертинакс не смог сдержать возгласа удивления: британский корабль, несколько часов назад храбро сражавшийся с двумя римскими галерами, стоял теперь, убрав паруса, у городского причала, и между ним и берегом сновала лодка.

– Смотри, – показал он Клеопатре на корабль, – этого парусника я ждал три года, не покидая Александрию ни на один день!

– Странный корабль, – молвила царица. – Он не похож на наши суда…

– Он пришел из Британии – далекой островной страны, находящейся в тысячах стадиях отсюда, за Геркулесовыми столбами…

– Однако, как не вовремя явились посланцы с твоей родины, Пертинакс! Александрия вот – вот падет, в городе начнутся грабежи и корабль будет захвачен…

– О, Клеопатра, ты не знаешь британцев. Это смелые и мужественные люди, они сражаются, как львы! Захват нашего корабля будет стоить Октавиану немалой крови… Ах, если бы нам удалось выбраться из дворца!.. – Пертинакс в сердцах ударил кулаками по парапету и вдруг повернулся к Клеопатре: – Будь мы сейчас в городе, я бы знал, где нам найти убежище!

Царица промолчала, лишь легкий румянец выступил на ее смуглых щеках.

– Нет, Пертинакс, – сказала она грустно, – мы отрезаны здесь, в этом уединенном саду. Дворец захвачен мятежниками, попытки покинуть его грозят нам гибелью… Сама судьба подарила нам ночь в этом пленительном уголке, где я любила когда – то просиживать в одиночестве до самого утра не смыкая глаз…

– Но, Клеопатра, бездеятельное ожидание неминуемо погубит нас! Надо искать выхода отсюда. Главное сейчас – покинуть дворец! Может быть, через какое – то время мятежники угомонятся и разбегутся – ведь им тоже оставаться здесь небезопасно, – и у нас появится возможность бежать?..

– Нет, останемся здесь и покоримся судьбе, Пертинакс… У меня были десятки возможностей бегства из Александрии и из Египта, но ни одна из них не осуществилась. Значит, богам угодно, чтобы я умерла здесь, в доме своих отцов…

– Если тебя захватит Октавиан, то он пошлет тебя в Рим, на посмешище черни! – в отчаянии воскликнул Пертинакс.

– Нет, – с горестной отрешенностью продолжала царица, – этого не допустит Матерь Изида…

Она отошла от парапета и села на широкое ложе под сенью ветвистой агавы, среди буйного кипения огромных роз; развернула свой страусовый веер.

Пертинакс взглянул вниз, оценивая высоту и разглядывая каменные барельефы, украшавшие дворцовый фасад.

– Была бы веревка… – пробормотал он, – и мы смогли бы спуститься…

– Кажется, я знаю, что делать! – вдруг сказала молчавшая до сих пор Хрисида. – Я слышала от дедушки Евдамида, что из дворца ведет длинный подземный ход, который кончается где – то за горами, за Канопскими воротами. Этим ходом давно никто не пользовался и знают о нем всего несколько человек…

– И я слышала о нем! – встрепенулась Клеопатра. – Неужели он действительно существует?

– Я уверена, о моя царица! Позволь мне пойти разыскать Евдомида, он наверняка сейчас прячется в своей каморке возле кухни… Я разыщу его и приведу сюда, а потом мы все вместе попытаемся бежать отсюда.

– Если ход кончается за Канопскими воротами, то это значит, что он выведет нас в лагерь Октавиана, в самую пасть врагу! – возразила Клеопатра.

– Может быть, это даже и к лучшему, – заметил Пертинакс. – Там – то уж никто не станет искать царицу Египта! Мы выждем момент, когда начнется штурм города, и воспользуемся суматохой, чтобы проскочить мимо римских патрулей… Хотя есть еще другой способ, – добавил он после недолгого молчания, – это спуститься отсюда по веревке.

– О нет, только не это! – в ужасе всплеснула руками Клеопатра.

– Так я пойду за дедушкой Евдамидом? – спросила Хрисида.

– Ты хочешь идти одна? – встревожился Пертинакс. – Но это опасно, во дворце погром, многие помещения охвачены пожаром… Я пойду с тобой!

Клеопатра побледнела, услышав это, она встала и порывисто взяла Пертинакса за руку.

– Нет, прошу тебя останься! – воскликнула она, – Неужели ты оставишь меня одну?

– Да, тебе лучше остаться охранять царицу, – поддержала ее Хрисида, – я одна сумею найти Евдамида!

– Ступай, Хрисида, – приказала Клеопатра, не сводя глаз с лица Пертинакса, – и знай, что ты наша единственная надежда!..

Служанка скрылась за потайной дверью. Пертинакс и Клеопатра остались одни. Их сразу окутала глубокая тишина ночи. В удивительном саду чуть слышно шевелилась листва от легких дуновений ветра, и ни единого звука не долетало сюда из окон разграбляемого дворца. Казалось, ни Октавиана, ни мятежников, ни пожара нет и в помине, а есть только звездная ночь с ее безмятежным покоем и ароматом роз.

– Подойди сюда, Пертинакс, – проговорила Клеопатра своим нежным голосом, снова усаживаясь на ложе, устланное пушистым мехом. – Иди, сядь возле меня и побеседуем, – она указала на место рядом с собой.

Бледнея от смущения, со сладким замиранием в груди молодой человек приблизился и сел на самый краешек ложа, не отрывая восхищенных глаз от сверкающих очей Клеопатры.

– Какая дивная ночь! – продолжала царица, откидываясь на подушки. – Как нежен ее воздух, напоенный ароматом роз! Прислушайся к отдаленному рокоту моря, бьющемуся о городские причалы… Как будто мы в прежнем добром старом Египте, где нет ни Антония с его римлянами, ни армий Октавиана, ни мятежных рабов… Воистину, это ночь любви… Слушай, Пертинакс. Еще тогда, в уличной толпе, я с первого взгляда угадала, что ты происходишь от царственной крови. Твой взгляд и осанка обличают твое происхождение от горделивых и могущественных вождей… Я вижу, тебя заинтересовал знак в виде драгоценной ящерицы на моей груди? Это талисман, который носил сам Александр Македонский. Он снят моим предком, Птолемеем Лагом, с остывающего трупа великого полководца и с тех пор служит хранителем нашего рода. Но и на твоей груди я вижу какой-то знак…

– Я был трехлетним ребенком, когда мой отец могущественный король Британии Рогебор, потерпел Поражение от Юлия Цезаря и вынужден был отдать ему меня в заложники, – заговорил Пертинакс. – Расставаясь со мной, он повесил мне на шею эту цепочку с амулетом в виде черного креста, обрамленного дубовыми листьями. Это эмблема моего рода, на ней я поклялся отцу хранить верность родине…

– Что с тобой было потом? – спросила Клеопатра видя, что Пертинакс умолк.

– Цезарь отнесся ко мне милостиво, – продолжал юноша. – В Риме я участвовал в его триумфе по случаю покорения Галлии и Британии, а затем был отправлен в Афины, где, как и другие отпрыски царственных родов, изучал искусство государственного правления, риторику, историю и философию. Я много путешествовал, обучаясь у разных учителей разным наукам и в течение всего этого времени, десятки долгих лет, руки мои были не запятнаны человеческой кровью и сердце чисто. Но настал срок, я вступил в кавалерию наместника Каппадокии Луция Варра и принял участие в походе против касситов. С тех пор воинское искусство сделалось главным для меня. Я служил у разных начальников, совершенствуясь в ратном деле, и при этом ни на минуту не расставался с мыслью о моей далекой родине. Я, кажется, уже говорил тебе, что в милетском порту я встретил судно, вернувшееся из длительного путешествия в отдаленные страны, лежащие за Геркулесовыми столбами. Вообрази мое волнение, когда впервые за многие годы я услышал новости из моей родной страны! Они меня обрадовали и опечалили. Обрадовали тем, что я узнал о победе британцев над римлянами и изгнании их с нашего острова после того, как Цезарь его покинул. И опечалили – мне сообщили о смерти моего отца… На корабле находился мой соотечественник, и мы условились с ним, что если суждено будет вернуться на родину, то он даст знать обо мне моей матери – королеве Доригене и моим сестрам. Корабль должен был прийти за мной в Александрию Египетскую; я ждал его здесь три года, и вот он пришел

– Не правда ли, – молвила задумчиво Клеопатра, – странно и удивительно, что в Одну и ту же ночь судьба свела тебя со мной и привела корабль с твоей далекой отчизны?..

– Это знак богов, – в волнении проговорил Пертинакс, – и я думаю, это счастливый знак!

– Почему?

– Конечно, счастливый! Ведь не может быть, чтобы все это произошло случайно, чтобы мы случайно оказались здесь, в этом благоуханном саду… Эта ночь подарена нам богами, Клеопатра!

Пертинакс вдруг опустился перед Клеопатрой на колени, заглядывая в ее бездонные, затуманившиеся глаза.

Какая – то печальная, светлая улыбка озарила лицо царицы. В эти минуты Клеопатра сама не могла уразуметь своих чувств. Казалось, она должна быть измучена страхом, впасть в уныние от мрачных предчувствий, а вместо этого она пребывала в полном покое и умиротворении, улыбалась совсем незнакомому ей человеку и мало того – позволяла ему держать в руках свои руки!..

– Помнишь ли ты родину? – спросила она. – Краше ли Британия древней страны Кеми?

– Египет прекрасен, спору нет – ответил Пертинакс, – но родина есть родина, какой бы туманной и холодной она ни была. Память моего раннего детства хранит удивительные картины дремучих лесов и просторных лугов, голубых озер и каменных замков, возвышающихся на их крутых берегах…

И Пертинакс увлеченно заговорил о веселых охотах со звуками рогов и лаем собак, о молодецких забавах воинов, пирах и праздниках, во время которых совершались причудливые магические обряды. Клеопатра слушала и смотрела на него как зачарованная, забыв обо всем на свете и не видя ничего кроме его загоревшегося, воодушевленного лица. Глаза Пертинакса сделались мечтательными и прекрасными, царица не могла отвести от них взгляда.

– Почему мы не встретились раньше, Пертинакс? – прошептала она, когда он замолчал. – Как странно сошлись наши пути…

– На все воля богов, Клеопатра. Пусть нашей встрече суждены лишь краткие минуты, но ведь даже и они – это чудо!..

– Но продолжал, мой милый друг, рассказывай мне о своей далекой родине, унеси меня хотя бы в мечтах из этого проклятого дворца, где меня ожидают унижения и позор…

– Полно думать об этом, моя несравненная царица! Пока я с тобой, тебе ничто не угрожает. Мы вырвемся отсюда, мы доберемся до гавани, где нас ожидает корабль…

– Нет, я знаю, Пертинакс, боги судили мне другое…

– Напротив – небеса сулят нам счастье! – с этими словами юноша покрыл ее руки жаркими поцелуями, и Клеопатра в каком-то бессознательном упоении позволила ему сделать это. – Клеопатра, скажи, если судьба улыбнется нам и мы выберемся из дворца, согласишься ли ты подняться со мной на борт британского корабля? Знаю, что не смею спрашивать об этом, но все же решаюсь спросить: отправишься ли ты со мной в мою далекую страну?.. Там, на корабле, у священного свитка с магическими письменами я дам клятву оставаться верным тебе до самой своей смерти… Клеопатра, я люблю тебя больше жизни… Скажи мне, согласна ли ты стать моей женой?

И тут слезы выступили на глазах гордой царицы. Нежность и любовь вдруг с небывалой доселе силой нахлынули на нее, сердце забилось, и не успела она подумать о чем – либо, как губы ее уже шептали: «Да, мой нежный, да, мой любимый…» И, наклонившись, она коснулась губами его горячих трепещущих губ. Он порывисто обнял ее и их уста слились в поцелуе.

Он был головокружительно долгим, этот поцелуй, но показался влюбленным таким же кратким, как освежающий порыв ветра…

С трудом оторвавшись от милых губ, Клеопатра подняла глаза и вскрикнула в невыразимом ужасе, словно увидела приведение: в конце тенистой дорожке, которая вела к потайной двери, темнела неподвижная фигура Антония!

Римлянин, тяжело дыша после боя с мятежными рабами, сжимая в руке окровавленный меч, сузившимися от гнева глазами смотрел на свою неверную возлюбленную.

Глава VII

– Возьми в руки меч, несчастный! – опомнившись, вскрикнул Антоний и выступил из темноты пальм в полосу звездного света.

Еще час назад он находился на передовой линии городских укреплений, когда гонец из дворца принес тревожную весть о бунте царских рабов. Взяв сотню верных соратников, Антоний помчался в Лохиа и прямо на лошадях ворвался в мраморный вестибюль дворца, давя копытами и полосуя мечом ошалевших от страха мятежников. Те, впрочем, и не пытались оказывать сопротивление. Они бежали, в панике бросая награбленное; по их трупам Антоний пробился в покои царицы и некоторое время метался по разгромленным комнатам, крича в тоске и тревоге: «Клеопатра!.. Где Клеопатра?.. Кто видел ее?..»

То, что среди трупов, лежавших в покоях царицы, не оказалось тела его возлюбленной, воодушевило Антония продолжать поиски. Разослав солдат по залам дворца с приказом найти Клеопатру живой или мертвой, Антоний какое – то время пребывал в раздумье, соображая, где бы она могла укрыться. И неожиданно ему на ум пришла укромная терраса на крыше, где когда – то по прихоти царицы был разбит сад. О нем никто не знал, кроме их двоих и самых приближенных слуг; сад служил местом уединения Антония и Клеопатры, и одной Афродите известно было, сколько пленительных ночей провел там влюбленный римлянин, нежась в объятиях своей царственной подруги!

И он немедля, оставив воинов внизу, поспешил по коридорам и лестницам к – потайной двери на террасу, и, сгорая от волнения, прошел в сад.

То, что он увидел, поразило его. На несколько мгновений. он оцепенел. В эти – то секунды и увидела его Клеопатра, которую словно какое – то предчувствие заставило – оторваться от манящих губ Пертинакса!

– Возьми в руки меч, несчастный, – закричал Антоний, уязвленный в самое сердце. – Ты тоже, изменница, готовься к смерти! Я уже давно подозревал, что ты мне неверна. Хоть я и не имел прямых доказательств твоей измены, но я предчувствовал это… Я гнал от себя подозрения, потому что безумно любил тебя!.. Я хотел оставаться слепым, ничего не видеть и не знать, я страстно мечтал умереть у тебя на руках, испуская дух при последнем поцелуе; касания твоих рук облегчили бы мои страдания и горечь крушения всех моих надежд. Я надеялся, потерпев поражение на поле брани, изведав яд клеветы и измену друзей, уйти из жизни победителем на самом сладостном жизненном поприще – поприще любви… Любить и быть любимым прекраснейшей женщиной – что другое может сделать смерть сладкой и желанной? Но даже этого, Клеопатра, ты меня лишила!.. Клеопатра стремительно встала, выпрямилась, отбросила веер. Глаза ее, устремленные на Антония, горели испепеляющим огнем.

– Я никогда не любила тебя, римлянин, – медленно произнесла она, и странно, зловеще прозвучал ее негромкий голос в тишине сада. – С твоей помощью я надеялась сохранить трон моих царственных предков. Но ты проиграл, и я ненавижу тебя.

– Я бросил жизнь свою к твоим ногам, Клеопатра! – в бешенстве закричал Антоний. – Если бы ты не встретилась на моем жизненном пути, то я был бы сейчас владыкой Рима! Ради твоих ласк я пренебрег государственными делами, забыл о политической борьбе, о войске, об управлении провинциями! Признайся, что единственно ты виной тому, что Октавиан стоит сейчас у Канопских ворот, а мы с тобой гибнем…

– Я могу винить себя лишь в том, что слишком обильно расточала тебе свои ласки, – ледяным тоном возразила Клеопатра. – Пожалуй, мое рвение в изображении отчетной возлюбленной было чрезмерным и я действительно отвлекла тебя от государственных дел. Это был мой просчет. Но я никак не могла ожидать, что ты окажешься такой тряпкой и ради женских объятий забудешь о том, для чего рожден: о битвах, походах и борьбе за власть! Я была слишком хорошей любовницей, Антоний, и это нас погубило, ты прав!

– Я убью тебя, подлая шлюха! – голос Антония задрожал от сдерживаемых рыданий.

Взмахнув мечом, он бросился на Клеопатру, но тут путь ему преградил Пертинакс. Молодой человек с мечом в руке выскочил на дорожку, по которой двигался Антоний. При этом британец успел вовремя оттолкнуть женщину, чтобы уберечь ее от удара разгневанного римлянина. Клеопатра оказалась за спиной Пертинакса в тот момент, когда яростно скрестились клинки.

– Я пощажу тебя, щенок, если ты уберешься с моей дороги! – проревел Антоний. – Ну же! Прочь отсюда! Убирайся!

– Без Клеопатры я никуда не уйду, – ответил Пертинакс. – Без нее мне жизни нет. И чтобы ее убрать, тебе придется перешагнуть через мой труп!

– Ну, держись тогда, молокосос! – и Антоний с удвоенной яростью заработал мечом.

Пертинакс едва успевал отражать посыпавшиеся на него удары.

– Клеопатра, отойди за деревья! – закричал он, отступая под бешеным натиском мощного римлянина.

Расчет Пертинакса оправдался: Антоний довольно скоро выдохся. Мясистое лицо римлянина раскраснелось, но нему струился пот, заливая глаза. Он тяжело дышал, меч, который он держал обеими руками, взлетал уже без прежней легкости и мощи. Пертинакс начал теснить своего противника. Антоний отступал к двери. В один из моментов схватки британец выбил меч из рук и Антоний оказался на земле. Меч Пертинакса уперся ему в грудь. Римлянин побагровел, взор его затуманился.

– Убей меня, незнакомец, – прохрипел он чуть слышно. – Умереть в честном бою с достойным противником, защищая честь – о такой смерти я не смел и мечтать.

– Нет, Антоний, – сказал Пертинакс, опуская меч. – В начале нашего поединка ты великодушно предложил мне уйти. Я буду презирать себя, если не отплачу тебе той же монетой. Но я не могу отпустить тебя просто так. Ты пока еще хозяин во дворце, ты можешь кликнуть стражу и нас с Клеопатрой схватят. Я и царица сейчас покинем террасу, а ты останешься здесь…

– С этой стороны дверь отпирается ключом, Пертинакс, – падала голос Клеопатра. – Возьми у него ключ, и он не сможет покинуть террасу.

– Ключ, Антоний! – потребовал Пертинакс.

Римлянин взглянул на него затравленными глазами быка, смертельно раненого на ритуальном ристалище, и не пошевелился.

– Мне очень бы хотелось пощадить тебя, – продолжал Пертинакс, снова наставляя на него острие меча, – но жизнь царицы для меня во сто крат дороже твоей. Поэтому, если ты не отдашь ключ, я все – таки буду вынужден тебя заколоть.

Антоний нехотя достал из кармана ключ на шелковой ленте и отшвырнул в сторону от себя. Клеопатра его живо подобрала.

– Это он! – воскликнула она. – Идем, Пертинакс!

– Прощай, Антоний, – сказал британец, обернувшись в дверях. – Твоя игра все равно проиграна, что бы ты сейчас ни предпринят. Поэтому тебе лучше оставаться здесь, в уединении этого райского уголка, чем бессмысленно – проливать людскую кровь, сдерживая войска Октавиана… Мне искренне жаль тебя.

Молодые люди покинули террасу, дверь за ними захлопнулась и в замке лязгнул ключ. Тут Антоний, опомнившись, взревел, бросился на дверь и с силой замолотил по ней кулаками. Но дверь была сделана из прочного дуба и не поддавалась его попыткам выбить ее.

Тогда Антоний бросился к парапету и, заметив внизу пробегающих воинов с факелами, принялся кричать и швырять в них комьями земли. Скоро его попытки обратить на себя внимание достигли своей цели. Но воины, столпившиеся во дворе здания, сколько ни вглядывались в маленькую темную фигурку на крыше, никакие могли узнать в ней своего полководца.

– Это, должно быть, один из мятежных рабов издевается над нами, – решили они. – Идемте туда, проучим его хорошенько!

Среди них нашелся солдат, знавший дворец и выразивший готовность привести их на крышу. Все дружной гурьбой повалили за ним. Поднявшись на третий этаж, кто-то из них догадался выглянуть из окна и снова взглянуть на странного человека.

Каково же было его изумление, когда в звездном свете, заливавшем эту часть дворцового фасада, он узнал Антония, в бешенстве стучавшего кулаками по мраморным перилам!

Антоний в свою очередь, тоже заметил воина и крикнул ему, чтоб немедленно разыскал и подвел к окну начальника дворцовой стражи.

К счастью, центурион Бренн оказался неподалеку. Он был одним из немногих, кто знал секрет уединенного сада, и Антонию не пришлось долго объяснять ему свое положение. Взяв отряд самых надежных воинов Бренн устремился к потайной двери.

Через четверть часа она была открыта и Антоний, исступленно вращая глазами, ринулся догонять Пертинакса и Клеопатру. Бренна и воины поспешили за ним.

Оставив Антония, молодые люди направились вниз по лестнице, останавливаясь всякий раз, когда до них доносились звуки голосов и шум схватки. Кое – где во дворце мятежники еще оказывали сопротивление воинам Антония; несколько раз навстречу Пертинаксу и Клеопатре попадались римляне, но, увидев царицу, они почтительно останавливались и салютовали ей мечами. Пертинакса они принимали за ее пажа или телохранителя. Беглецы беспрепятственно миновали несколько лестниц и дворцовых переходов, а когда они проходили алебастровым залом, их неожиданно окликнула Аретея.

Пертинакс оглянулся и увидел, что из – за спины девушки в зал входят бородачи в кольчугах и шлемах, с копьями и длинными стальными мечами в руках.

– Пертинакс? – переспросил один из них, услышав оклик девушки. – Кто здесь Пертинакс?

Молодой человек, глядя на них с возрастающим изумлением, выступил вперед. Но не успел он вымолвить и слово, как в зале раздался дружный крик бородачей:

– Вот он, Пертинакс, наш король! Как он похож на своего отца, могучего Рогебора!

Юноша, наконец, понял, кто перед ним. Это британцы, прибывшие в Александрию нынче вечером, это за битвой их корабля с галерами Октавиана он наблюдал, стоя на фаросской дамбе!

– Кто эти люди! – в тревоге обратилась Клеопатра к своей служанке.

– Это чужестранцы, – принялась торопливо объяснять Аретея, – они явились водворен час назад, чтобы найти человека, за которым ты сегодня посылала меня, о царица. Они уверяют, что не питают недобрых намерений к нему, и я вызвалась помочь им в поисках… Мы искали Пертинакса среди живых и среди мертвых, которых немало во дворце, и как я рада, что он оказался жив!..

Между тем крепкий низкорослый бородач выступил вперед и торжественно обратился к юноше.

– Пертинакс! – сказал он. – Мы британцы, твои сородичи, посланы за тобой твоей матерью, вдовствующей королевой Доригеной. Когда до нашей страны дошла весть о том, что ты жив, стихли усобицы, разгоревшиеся было после смерти твоего славного отца, и вожди британских племен собрались на Большой Совет. Его решение – было единодушным: послать за тобой, чтобы по возвращении на родину провозгласить тебя королем.

Пертинакс не ответил ни слова, пораженный; он лишь крепче стиснул ладонь Клеопатры. Царица чувствовала, как дрожит его рука, хотя внешне Пертинакс сохранял поистине царственное спокойствие. Ни один мускул не дрогнул на его зардевшемся лице, глаза гордо и открыто разглядывали пришельцев.

Их около двух десятков вошло в алебастровый зал и расположилось полукругом вдоль стены. Как объяснил их предводитель, которого звали Джебальд, здесь были посланцы всех племен, населяющих Британию – триновантов, кельтов, бриттов, валлийцев, скоттов и пиктов. Он представлял Пертинаксу одного за другим представителей этих племен, и те склонялись перед молодым – человеком, опускаясь на одно колено. Их племена, произносимые Джебальдом, звучали для Пертинакса как божественная музыка.

Завершив церемонию представления, Джебальд сделал Пертинаксу знак приблизиться и обнажить левое плечо. Юноша, недоумевая, исполнил требуемое, и тут к нему приблизился долговязый кривой, старик, все это время не сводивший с него своего единственного глаза. Зайдя Пертинаксу со спины, он воскликнул:

– Да, это он! Я узнаю родимые пятна, знакомые мне с его, младенчества, когда я качал его в колыбели! Вот эти четыре темных пятнышка и одно – посредине – красное, указывают нам, что мы нашли сына Рогебора! Ура! Слава Пертинаксу!

– Слава Пертинаксу, королю Британии! – дружно подхватили воины, подняв мечи.

– Пертинакс, владыка мой, наклони свою царственную голову, – сказал Джебальд, вынимая из внутреннего кармана плаща золотой обруч, усыпанный бриллиантами.

Под дружные возгласы воинов он надел этот обруч на голову Пертинаксу – так, что громадный – изумруд – камень верховного вождя Британии – засверкал на лбу юноши.

– Надень на палец этот перстень, посылаемый тебе твоей матерью, – сказал второй посланец.

Затем выступил третий посланец и накинул на плечи Пертинаксу голубой королевский плащ.

Четвертый посланец протянул ему длинный меч, с золотой рукоятью, который он торжественно держал обеими руками.

– Это меч твоего отца, Пертинакс, – сказал он, передавая его юноше. – Его клинок выкован много лет назад славными ассирийскими кузнецами и своим хозяевам всегда служил верой и правдой. В руках твоего отца он упился кровью не одного римлянина! Пусть же он с честью служит и тебе.

Вслед за этим воины снова опустились на одно колено. Джебальд знаком велел сделать то же Пертинаксу. В наступившей тишине одноглазый старик, который был кельтским жрецом, положил ладони на голову Пертинаксу и прочел древнюю молитву, призывавшую благословение земных и небесных сил на нового короля.

По завершению священнодействия все поднялись и, исполненные сознания торжественности момента, окружили своего молодого короля.

– Кто эта женщина? – спросил Джебальд, показывая на Клеопатру. – Она слишком прекрасна и величественна, чтобы быть простой служанкой во дворце.

– Это Клеопатра, царица Египта, – сказал Пертинакс. – Пока еще царица Египта… – добавил он, оборачиваясь к своей возлюбленной. – Войска Октавиана вот – вот займут Александрию и с ее царством будет покончено. Но взамен Египта она получит Британию!

Посланники переглянулись в изумлении, а Пертинакс, улыбнувшись, спросил Клеопатру:

– Согласна ли ты сделаться королевой в моей стране, о прекрасная царица?

Клеопатра зарделась, потупила глаза, однако положила свою ладонь в его протянутую руку.

– Поистине благословенна страна, которой боги посылают такую дивную владычицу! – пораженный красотой Клеопатры, в восторге закричали воины.

Клеопатра ни слова не ответила на предложение Пертинакса, но ее взгляд, устремленный на него, был красноречивее всяких слов. Здесь, в Лохиа, тиран Антоний держит ее в затворничестве, как прекрасную птицу в золотой клетке. Какой смысл ей цепляться за опостылевший трон, создающий лишь видимость царской власти? Не лучше ли уплыть в далекую страну вольных охотников и мореходов, где она будет любима и счастлива со своим молодым королем?

Порыв ее был искренен, она всей душой устремилась к Пертинаксу и, наверное, крепко прижалась бы к нему, если бы не застыдилась так откровенно выказать свои чувства перед незнакомыми, гордыми людьми, окружившими своего повелителя.

Пертинакс обнял ее одной рукой; другой рукой, сжимающей меч, показал на двери.

– Вперед, друзья! – крикнул он. – Нам осталась самая малость: вернуться на корабль и поднять паруса!

Его последние слова потонули в гуле множества голосов и криков, донесшихся со стороны смежных покоев. Крики и шум шагов стремительно приближались, и через несколько мгновений в алебастровый зал ворвался Антоний в сопровождении Бренна и верных легионеров.

– Клеопатра! Клеопатра!.. – звал он в тоске и гневе, а увидев царицу, которую обнимал прекрасный молодой воин в голубом плаще и с бриллиантовой диадемой в волосах, замер, словно пораженный громом.

Остановились и следовавшие за ним римляне.

– Смерть изменнице, – прошептали побелевшие губы Антония. – Смерть им обоим!.. Вперед!

И, взмахнув мечом, первым ринулся на Пертинакса. Британец хладнокровно отразил страшный удар его меча. Антоний при этом не удержал равновесия, грузно, как медведь, рухнул на пол и покатился, испуская стоны отчаяния и досады. Посланцы Доригены обнажили мечи и сомкнулись вокруг своего короля, стойко выдержав сумасшедшую атаку римлян. А те, видя, что их полководец упал, дрогнули и остановились в замешательстве. Один лишь Бренн – воин, закаленный в многочисленных битвах, ходивший еще с Цезарем в Галлию и Британию, – не растерялся и, собрав вокруг себя группу таких же, как он, ветеранов, ринулся на помощь своему повелителю.

Отряд римлян прорвал оборонительный круг британцев, и это спасло Антонию жизнь: и последний момент, когда над ним занесся неумолимый клинок Джебальда, Бренн опередил британца и вонзил ему в грудь свой короткий острый меч.

Почти мгновенно вслед за этим тяжелый меч Пертинакса размозжил череп центуриону, но этих кратких мгновений хватило Антонию, чтобы стремительно вскочить на ноги и возглавить новую атаку своих воинов.

Отряд, приведенный Антонием, по численности почти вчетверо превосходил группу британцев, и те, хотя были испытанными и опытными воинами, вынуждены били отступать. Аретея и Клеопатра показывали им дорогу. Сдерживая натиск преследователей, британцы отходили с достоинством, а когда достигли какой – то узкой двери, пятеро молодых воинов вызвались остаться здесь и погибнуть, чтобы задержать римлян возможно дольше и дать своим товарищам время уйти.

Пертинакс тотчас захотел остаться вместе с героями, но несколько старых воинов почти насильно отвратили его от этого гибельного, хотя и самоотверженного, поступка.

Храбрецы остались у двери сдерживая воинов Антония, а Пертинакс, Клеопатра, Аретея и с десяток британцев направились по сумеречной галерее к лестнице, ведущей на первый этаж и к выходу из дворца. Однако вскоре они вынуждены были остановиться, увидев в конце галереи клубящиеся струи дыма.

По совету Аретеи беглецы свернули в соседние залы, но и там все горело: языки пламени пожирали деревянные перекрытия потолков и тяжелые льняные занавеси; в смятении маленький отряд отступил в какой-то подвернувшийся коридор, надеясь пробраться в восточное крыло дворца, но, пройдя его и еще несколько комнат, беглецы неожиданно напоролись на Антония и его легионеров, рыскавших по переходам и залам Лохиа в поисках Клеопатры и ее возлюбленного.

Зал, где они встретились, был весь в дыму, пробивавшемся сюда из галереи, в которой бушевал пожар. В темных клубах, при коптящем свете нескольких факелов, вновь разгорелась отчаянная схватка: британцы сражались как львы, защищая своего короля и Клеопатру, Сознавая, что выход из дворца им отрезан пожаром, они бились с неистовством обреченных, намереваясь как можно дороже продать свою жизнь.

Клеопатра задыхалась в дыму; она упала бы, если бы ее не подхватила верная Аретея. Пертинакс в это время бился в метре от нее с двумя легионерами, за спинами которых стоял Антоний и выжидал удобного момента, чтобы поразить юношу насмерть.

– Мы погибли, Аретея, – прошептала царица, тяжело дыша в наполнивших зал удушливых клубах.

– Нет, – ответила служанка, и слезы выступили у нее на глазах. – Боги должны нам помочь!

И в эту минуту, словно в подтверждение ее надежд на помощь высших сил, из дыма возникла девушка, державшая небольшой факел, и с ней – старик. Вглядевшись в нее, Аретея узнала Хрисиду…

– Царица, взгляни! – зашептала она Клеопатре.

– Хрисида! – воскликнула та. – Откуда ты? Как ты здесь оказалась?

– Покинув сад, я, как мы и договорились, отправилась к дедушке Евдамиду, – торопливо заговорила Хрисида, – но его каморка была пуста… Я бросилась его искать, и тут встречный поваренок рассказал мне, что несколько часов назад Евдамида куда-то увел евнух Тирс…

– Он начал избивать меня и грозился зарезать, требуя, чтобы я показал ему подземный ход, который выходит из дворца, – сказал Евдамид, сопровождая надрывным кашлем почти каждое свое слово.

– И ты открыл ему эту тайну? – спросила Клеопатра.

– Что ж мне оставалось делать, моя царица?.. – с плачем ответил старик.

– Скорее всего. Тирс, узнав о заговоре рабов, решил поскорее покинуть дворец, чтобы не погибнуть от мечей мятежников, – высказала предположение Хрисида. – Я думаю, нам нужно последовать его примеру.

– Да, царица! – оживилась Аретея, – Евдамиду известно, где начинается подземный выход из дворца! Идемте за ним!..

– Ты можешь нас вывести отсюда? – обратилась к старику Клеопатра.

– Да, царица. Вход в подземную галерею недалеко… Вон ту стену всю заволокло дымом, а между тем в ней есть маленькая дверца, которая выведет нас в соседнее помещение, где дыму меньше… Через эту дворцу мы с Хрисидой попали – сюда, услышав голоса и звон мечей…

– Сердце мне подсказало, что ты здесь, моя царица, и с тобой – тот юноша, которого послали нам боги. – шептала Хрисида, припадая губами к руке Клеопатры.

– Как он храбро бьется! – в восхищении пробормотал Евдамид, всматриваясь в факельные сумерки слезящимися от дыма глазами.

Пертинакс в это время сразил еще одного римлянина и, пользуясь представившейся передышкой, обернулся к Клеопатре. Его глаза были полны отчаяния, но при взгляде на Клеопатру в них засветилась любовь.

– Совершается моя заветная мечта – умереть у твоих ног, сражаясь за тебя, о прекрасная царица! – воскликнул он. – Я счастливейший из смертных!

– Не спеши умирать, – сказала она. – Посмотри: это Хрисида и Евдамид; боги привели их к нам, чтобы указать выход отсюда!

– Что? – изумился Пертинакс. – Подземный ход все-таки существует?

Да, и Евдамид знает к нему дорогу… – сказала Хрисида. – Это недалеко отсюда…

Пертинакс обернулся к своим воинам. В живых осталось лишь пятеро. Они едва сдерживали яростный напор римлян.

– Вперед, мои храбрые солдаты! – среди криков и звона мечей раздавался время от времени зычный голос Антония. – Уничтожим варваров! Не посрамим славу римского оружия!

– Да здравствует Британия и ее король! – отвечали разрозненные голоса обороняющихся.

И все – таки силы были слишком неравны. Пертинакс ясно видел что еще четверть часа – и все его храбрые воины полягут в жестокой схватке.

– Отступаем! – приказал он, показывая на дальний конец зала, охваченный дымом.

Британцы сгрудились вокруг своего короля и отошли в угол, где все тонуло в сплошном дыму. Огни факелов метались в нем, почти не рассеивая дымных сумерек. Римляне, бросившись преследовать противников, сослепу наносили раны друг другу.

Между тем беглецы обнаружили в углу дверцу, в которую проскользнули Клеопатра, ее служанка и Евдамид. В безлюдном помещении за дверью дыма было меньше; на стене чадил факел освещая низкие своды. Пертинакс и еще трое оставшихся в живых британца задержались у двери.

– Беги, Клеопатра! – крикнул Пертинакс. – Пусть Евдамид выведет тебя из этого проклятого дворца, а мы будем удерживать римлян здесь, сколько сможем. Дым и темнота будут нам подмогой!

– Я не уйду без тебя, Пертинакс… – и с этими словами Клеопатра бросилась на грудь любимому. – Мне не будет жизни без тебя! Умирать – так вместе!..

– Нет, король, ты должен жить! – вскричал один из воинов. – Тебя ждет народ Британии, страдающий от междоусобиц. Лишь ты один, имея родовое право на власть, сможешь объединить страну и дать отпор новому походу римлян на нас!

– Мы и втроем задержим Антония и его воинов, – подхватил его товарищ. – Здесь слишком узкий проход, чтобы они смогли нас быстро одолеть, а за это время вы достигнете подземного хода и уйдете их дворца!..

– Поторопись король! – закричал третий воин, скрещивая меч сразу с двумя римскими мечами. – Поторопись!

– Бежим, Пертинакс… – Клеопатра потянула его за руку. – Евдамид говорит, что вход в подземную галерею близко…

– Я не могу оставить своих товарищей… – в тревоге ответил Пертинакс, но следующий довод Клеопатры заставил его сдаться:

– Но тогда я останусь совсем одна! – воскликнула царица. – А ты обещал защищать меня!

– И я сдержу свое слово, – решился Пертинакс. – Идем, Клеопатра. Веди нас, Евдамид!

Они быстро миновали Сумеречное помещение и, пройдя еще ряд разгромленных, безлюдных комнат, оказались в огромном сводчатом зале, в дальнем конце которого стоял золотой трон египетских царей.

Зал был отделан с необычайной пышностью. Даже недолгое хозяйничанье в нем мятежных рабов, поотбивавших бриллианты со спинки трона, не умаляло внушительного впечатления, которое он производил. В нишах между высокими окнами стояли мраморные статуи богов и богинь – потомки Птолемея Лага не стыдились украшать ими свои дворцы. Полушария потолка поддерживали легкие колонны из черного мрамора, завершавшиеся золочеными капителиями. Пол был искусно выложен цветной мозаикой, изображавшей историю страсти Психеи – к греческому богу любви. Лагиды устраивали в этом зале торжественные приемы послов и блестящие празднества для местной знати. А в последнее время на тигриных шкурах, устилавших трон, рядом с Клеопатрой, вопреки строгому дворцовому этикету, любил восседать Антоний…

Теперь зал был пуст и сумеречен, лишь эхо прошелестело под его сводами, когда в нем появились беглецы.

– Где же вход в подземную галерею? – спросила Клеопатра, недоуменно оглядываясь. – Я была в этом зале много раз, но ничего подобного в нем не замечала…

– И не могла заметить, моя царица – с поклоном отвечал Евдамид, – потому что вход этот хранится в глубокой тайне, и предназначен для того, чтобы владыка Египта избежал мечей заговорщиков, если бы они вздумали неожиданно напасть на него…

С этими словами Евдамид обошел трон и позади него, в. глухой стене, у которой обычно стояли телохранители Клеопатры, нащупал потайную кнопку.

Старик нажал на нее, и сразу пришел в действие секретный механизм. Дверь, замаскированная под богатый декор, украшавший стену, раскрылась, и за ней обнаружился затхлый и темный коридор, уходивший куда – то вниз,

– О боги, мы спасены! – воскликнула Хрисида.

Пертинакс взял у нее факел и, подойдя к двери, обернулся к своим спутникам.

– Это единственный путь, который выведет нас отсюда! – сказал он. – Все остальные пути для нас отрезаны. Идемте!

Но едва он сделал несколько шагов вглубь подземелья, как до его слуха донеслись мерные шаги множества ног и тяжелое бряцанье оружия. Изумленный, он вернулся в тронный зал. Его спутники застыли в ужасе: из подземной галереи вышел ухмыляющийся Торс, а следом за ним, с копьями наперевес шли легионеры Октавиана!

Глава VIII

Как раз в эту минуту с торжественным криком в зал ворвался Антоний. Он и его воины наконец пробились сквозь непрочный заслон, который образовали три храбрых британца, и, преследуя Пертинакса и Клеопатру, угодили прямо в руки солдатам Цестия, отправленных Октавианом для пленения царицы.

Завидев Антония, которого в войсках Октавиана хорошо знали, пришельцы испустили победный клич и, обнажив мечи, бросились на бывшего триумвира и его людей. Те после недолгого боя обратились в бегство.

Когда в зале остался лишь Антоний и три его самых верных воина, Цестий поднял руку и громко крикнул, приказывая своим людям остановиться.

Солдаты повиновались ему. Между тем из потайной двери за троном выходили все новые и новые воины; вскоре они заполнили все пространство вдоль стен и у колонн, оставив свободным лишь участок посредине, где стоял, затравленно озираясь, Антоний со своими воинами. Он понимал, что от людей Октавиана ему ничего ждать пощады и готовился как можно дороже продать свою жизнь. Но прежде он жаждал упиться кровью Клеопатры и Пертинакса, безмолвно стоявших невдалеке от него.

Цестий хотел было приблизиться к царице, чтобы увести ее, но Пертинакс угрожающе взмахнул мечом, а Клеопатра прижалась к юноше, и легату пришлось отступить. Молодой британский король подвел обессилевшую от ужаса царицу к трону и усадил на тигриные шкуры. Сознание, что она, как-никак, – владычицы Египта, заставило ее взять себя в руки, выпрямиться на троне и окинуть надменным взором умолкнувшие ряды римлян.

– Марк Антоний! – возгласил между тем Цестий. – Народом римским и сенатом ты объявлен врагом отечества и должен быть казнен. Казнь должна свершиться немедленно. Хочешь ли ты сказать что-нибудь перед смертью, что мы могли бы передать потом твоим родственникам?

– Да, доблестный Цестий! – ответил Антоний. – Но не для родственников, изменивших мне, предназначаются мои предсмертные слова, а для тебя! Вот этот молодчик, – концом меча он показал на Пертинакса, – нанес мне оскорбление, которое можно смыть только кровью. Он посягнул на женщину, которую я люблю больше жизни. Позволь мне и моим воинам расправиться с ним.

– Четверо против одного? – усмехнулся Цестий. – Не слишком ли большим будет твой перевес?

– Это варвар, – проревел Антоний, – нанесший оскорбление римлянину! Моя душа не успокоится и после моей смерти, если он останется жив!..

Солдаты, толпившиеся вокруг, начали просить легата, чтобы тот уступил просьбе Антония и дал ему сразиться с варваром. Многие из них еще помнили Цезаря, с которым Антоний был дружен, и сами ходили под началом Антония против Помпея и Брута.

Слишком многие его воины сочувствовали опальному полководцу, чтобы Цестий не уступил его просьбе.

– Будь по – твоему, Антоний, – сказал он, – хотя тебе лучше было бы сразу покончить с собой, попросив одного из твоих воинов заколоть тебя мечом. Но если ты хочешь вначале расправиться с этим варваром, то так и быть – я уступаю его тебе. Но ты должен помнить, что и сам переживешь его ненадолго!

– Благодарю тебя, Цестий, – сказал Антоний, не сводя с Клеопатры горящих ненавистью глаз. – Боги воздадут тебе за твою доброту.

Римские воины одобрительно зароптали и расступились, образовав посреди зала довольно большое свободное пространство, на котором могли бы развернуться сражающиеся.

Пертинакс, сжимавший свой ассирийский меч обеими руками, знал, что ярость Антония направлена прежде всего против изменившей ему любовницы, это ее смерти он желал, выпрашивая у Цестия отсрочку приговора. Молодой король в эти минуты не думал о смерти; все его мысли были направлены на то, чтобы не дать Антонию коварно прорваться к трону и неожиданно для всех заколоть Клеопатру. Поэтому он встал спиной к ней, с намерением в предстоящем поединке не подпустить Антония к трону.

Меч Пертинакса скрестился с короткими мечами римлян в зловещей тишине, воцарившейся в зале. Антоний в первые минуты схватки предпочитал держаться за спинами своих солдат, экономя силы, а скорее всего, как догадался Пертинакс, выжидая удобного момента, чтобы внезапно броситься с мечом на Клеопатру. Но такая тактика Антония вызвала неодобрение у следивших за поединком римлян. Они начали осыпать Антония насмешками и вскоре симпатия подавляющего большинства зрителей оказались на стороне Пертинакса. Каждый удачный удар британца сопровождался восторженными возгласами и подбадриваньем, а когда Пертинакс проткнул насквозь одного из воинов Антония, весь зал зааплодировал.

Клеопатра, которая в первые минуты поединка была на грани обморока, приободрилась, на ее бледном лице выступил румянец.

– Я верю, Пертинакс победит! – шептала Христина, устроившаяся у подлокотника трона.

– С нами богиня – мать, она не даст нам погибнуть… – вторила ей Аретея.

Клеопатра оставалась безмолвной и неподвижной, ее глубокие глаза не отрывались от молодого британского короля. Вместе со всем залом она испустила испуганный стон, когда Пертинакс оказался на полу, и туг же радость вспыхнула в ее глазах, когда Пертинакс из неудобного положения, лежа, поразил насмерть еще одного противника.

Теперь против Пертинакса осталось двое – Антоний и один из его воинов, который был ранен и не представлял для Пертинакса особой опасности. Вскоре этот воин получил еще одну рану и, обливаясь кровью, опустился на мозаичный пол.

Перед Пертинаксом остался один Антоний. Страсти в зале накалились; зрители, выглядывая из – за голов друг друга, старались не упустить ни одной подробности этой схватки, из – за чего круг, в котором происходило сражение, значительно сузился.

Противники оказались достойны друг друга. Поединок затянулся. Большие прямоугольные окна озарились лучами рассвета, когда, наконец, Антоний, извергнув на Пертинакса проклятие, с воплем ринулся на него, сжав меч обеими руками. Но Пертинакс хладнокровно увернулся, и римлянин, проскочив мимо, под дружный гогот зрителей растянулся на полу. Британец подскочив к нему и, уперев колено ему в грудь, приставил к его горлу конец своего меча.

– Клеопатра! – воскликнул Антоний в смертельной тоске. – Знай, что я всегда любил тебя, любил так, как еще не любил ни одни из смертных! Душа моя и после смерти будет принадлежать тебе одной!.. О, Клеопатра…

На глазах побежденного римлянина выступили слезы, а в глазах было столько муки, что Пертинакс замешкался с нанесением последнего удара.

– Убей его, варвар, и ты получишь свободу! – крикнул Цестий и, как это делают римляне на гладиаторских ристалищах, вытянул вперед руку с опущенным большим пальцем.

– Смерть побежденному! – подхватила крик легата толпа солдат, и поднялись десятки рук с оттянутым книзу большим пальцем.

– Убей его, и Октавиан щедро наградит тебя, – громче всех кричал Цестий, в кровожадном азарте приближаясь к Пертинаксу и Антонию. – Он приговорен к смерти и все равно умрет, зато, убив его, ты спасешь себя! Ну же! Вонзи меч ему в глотку!

– Рази! – шумели вокруг. – Продырявь его! Проткни!..

– Убей меня, варвар… – прошептали запекшиеся губы Антония. – Я проиграл и жизнь, и любовь. Женщина, которую я боготворил, не любит меня… Лучше умереть, чем терпеть мучительную пытку ревности. Отныне каждая минута жизни будет доставлять мне одни лишь страдания… Сжалься надо мной, варвар, прикончи меня…

Но Пертинакс вдруг поднялся на ноги и, обернувшись к Клеопатре, вопрошающе протянул к ней руку.

– Твое слово, царица, – крикнул он, – жить ему или умереть?

Клеопатра закрыла лицо руками и плечи ее вздрогнули от беззвучных рыданий.

– Антоний… – в воцарившейся тишине чуть слышно проговорила она. – Клянусь Изидой, я никогда не любила его… Никогда…

– Прикончи же меня!.. – услышав ее слова, в ярости проревел Антоний и руками схватился за лезвие пертинаксова меча.

Но британец выдернул его.

– Я преклоняюсь перед силой твоих чувств, римлянин, – сказал он. – Хотя мы и любим одну и ту же женщину, я не желаю обагрять свой меч твоей кровью. Клеопатра отныне не достанется ни тебе, ни мне, а значит, мне незачем убивать тебя, своего товарища по несчастью.

Антоний побагровел. Отказ Пертинакса убить его был для горделивого римлянина страшным оскорблением. Этот варвар осмеливается равняться в благородстве и силе своих чувств с ним, Марком Антонием!..

Но то, что произошло в следующую минуту, заставило его взвыть от гнева. Пертинакс, на глазах сотен опешивших от изумления римлян, бросился к ногам Клеопатры и нежно обнял ее. Она улыбнулась сквозь слезы и, не тая своей любви, приникла губами к его губам. Зал затаил дыхание…

И тут раздался громоподобный рев. Это вскочил на ноги красный от бешенства Антоний. Подбежав к Пертинаксу, он в бессильном гневе сжал кулаки и заозирался в поисках оружия. В этот момент из – за спинки трона вынырнул Тирс, ненавидевший Клеопатру. Желтые глазки евнуха плотоядно сверкнули, рот осклабился в мстительной ухмылке.

– Держи, Антоний! – крикнул они кинул римлянину кинжал.

Антоний подхватил его налету и, не успели Цестий и его солдаты опомниться, как он несколько раз вонзил его в спину молодому королю Британии.

Лицо Пертинакса исказилось от боли, Клеопатра в ужасе закричала.

– Прощай, Клеопатра!.. – прошелестели умирающие губы. – Я… люблю… тебя…

Голова Пертинакса бессильно опустилась на колени царицы, тело его поникло.

Крик заглох в горле прекрасной гречанки. Она оцепенела. Ей вдруг представилась далекая северная страна, где она никогда не бывала, но зеленые холмы и тенистые дубравы которой видела сейчас перед собой с поразительной отчетливостью. Ей вспомнились рассказы любимого, и она представила себя скачущей по цветущему лугу на горячем коне, а рядом мчится ее молодой король, улыбается ей и протягивает ей руку. Солнце заливает его сияющее открытое лицо, на ветру развеваются его светлые волосы…

И вдруг, страшно взвыв, Клеопатра подняла руками мертвую голову и в каком-то жадном исступлении приникла губами к посинелым губам.

На Антония это произвело ошеломляющее впечатление.

– Так погибни же и ты, несчастная! – вскрикнул он и с окровавленным ножом бросился на Клеопатру.

Но тут опомнились Цестий и римляне, которым был дан категорический приказ сохранить Клеопатру живой. Они опрометью кинулись на ревнивца. В один миг между Антонией и Клеопатрой, целующей мертвого Пертинакса, образовалась стена, ощетинившаяся выставленными копьями и мечами. Но Антоний был вне себя, он искал смерти. Как громадный затравленный медведь, он навалился всем своим массивным телом на копья легионеров и, прежде чем был проткнут и разрублен в куски, успел вырвать у кого – то из воинов меч и в короткой отчаянной схватке погрузить его не в одну грудь.

Изрубленный труп поверженного Антония рухнул на мозаичный пол недалеко от трона Клеопатры. Цестий приблизился к своему бывшему полководцу и в тишине, внезапно установившейся в зале, мечом отсек его голову от туловища.

Воины в смятении смотрели на мертвого триумвира, словно до них только сейчас дошло, кто перед ними. Многие из них совершили не один поход под началом Антония, бились вместе с ним рука об руку не в одной битве, и теперь, оказавшись во враждебном ему лагере, вдруг опомнились и прониклись к нему искренним сочувствием. Головы их поникли, некоторые из них мечами, по древнему римскому обычаю, салютовали убитому полководцу.

Клеопатра ничего этого не замечала. Держа обеими руками голову Пертинакса и подавляя рыдания, вырывавшиеся из груди, она неотрывно смотрела на мертвое лицо своего любимого, словно желая вобрать в память все его черты до самой мельчайшей морщины. Хрисида и Аретея замерли в ужасе и скорби.

Между тем в громадный сумеречный зал проникли первые лучи рассвета и заставили померкуть дымный свет факелов. Занимался новый день.

Неожиданно с площади перед дворцом донеслись звуки фанфар. Римляне гурьбой бросились к окнам.

– Октавиан! – закричали они. – Октавиан вступил в город! Ура! Александрия пала! Война окончена! Хвала богам, скоро мы вернемся на родину! Слава Октавиану! Цестий обернулся к Клеопатре:

– Приготовься, царица, к встрече принцепса.

– Что я должна делать? – безучастным голосом спросила Клеопатра.

– Приветствовать своего повелителя со всеми знаками почтения, которые – приняты между слугами, приветствующими своих господ, – надменно ответил легат.

– Вот как! – сказала Клеопатра и глаза ее гневно вспыхнули.

Она выпрямилась на золотом троне своих предков.

– Конечно, и тебе будет оказано приличествующее твоему сану уважение, – спохватился легат. – Надейся на милость Октавиана.

Клеопатра кивком подозвала к себе Хрисиду и, когда та наклонилась к ней, шепнула ей несколько слов. Служанка смертельно побледнела, губы ее задрожали.

– Иди же, – прикрикнула на нее Клеопатра, – и исполни мою волю!

Рев фанфар за окнами приближался.

– Октавиан! Вот он, Октавиан! – кричали воины, завидев вступающую на площадь торжественную процессию победителей, во главе которой ехал римский полководец на белом коне.

– Ура! Ура! – кричали сбегавшиеся ему навстречу простолюдины, которые еще вчера с таким же пылом проклинали его.

Октавиан в белоснежной тунике, поверх которой был надет золотой панцырь, в золотом шлеме с пышными белоснежными страусовыми перьями, театральным жестом приветствовал толпу.

У ступеней перед главным входом в Лохиа он спешился и направился во дворец.

Тем временем Хрисида, ушедшая в заднюю комнату, предназначенную для служанок, вскоре вернулась с корзинкой наполненной финиками. Хрисида была бледна как полотно, она шла пошатываясь, из глаз ее катились слезы.

Корзинка, а особенно вид девушки, показались Цестию подозрительными. Уж не кинжал ли для своей госпожи припрятала служанка под грудой фиников, или флакон с ядом?

– Угощение для царицы? – ухмыльнулся он и протянул к корзинке руку. – Дай сюда!

Он шагнул к Клеопатре и, даже не считая нужным выдергивать корзинку из ее рук, бесцеремонно запустил пальцы в груду фиников.

– А – а! – вдруг вскрикнул он, его рот судорожно приоткрылся, глаза выпучились, мертвенная бледность залила его лицо. Он захрипел и упал навзничь.

Солдаты, которые были свидетелями этой сцены, застыли в ужасе и изумлении. А Клеопатра совершенно хладнокровно, даже как будто не обратив внимание на смерть Цестия, еще раз наклонилась над мертвым Пертинаксом, прошептала последнее «Прощай», поцеловала его в губы, и затем, осторожно сдвинула в корзинке несколько плодов, взяла двумя пальцами маленькую черную змейку.

Присутствующие ахнули, когда она положила ее на свою открытую грудь.

В этот момент в тронный зал вступили ликторы в парадных одеяниях и вслед за ними – Октавиан. Блеклые глаза его широко раскрылись, когда он увидел, как царица вздрогнула и изогнулась на своем троне. Без звука она откинулась на сапфировый подлокотник и рука ее в последнем, каком-то мучительном жесте дотянулась до головы Пертинакса; пальцы ее погрузились в шевелюру его светлых волос.

– Что здесь происходит? – отрывисто молвил принцепс. – Что с Клеопатрой?

– Она умерла от укуса аспиды, ядовитой змеи… – в растерянности проговорил военный доктор, приближаясь к трупу царицы.

Змея тем временем соскользнула с груди Клеопатры и поползла извиваясь, по полу. Один из воинов шагнул к ней и разрубил ее мечом.

Октавиан несколько минут мрачно взирал на мёртвое тело египетской царицы и окровавленную голову Антония, которую почтительно держал перед ним Центурион. Смерть Клеопатры разрушила сладостные планы мщения, и настроение Октавиана упало; даже военная победа над Антонием, открывавшая ему путь к единоличной власти над огромной державой не радовала его. Торопясь в Лохиа он жаждал насладиться униженными мольбами, слезами и заискиваниями Клеопатры, лелеял в мечтах предстоящую ночь с ней, предвкушая ее огненные ласки, о которых ходили легенды, ночь, когда он окончательно и всласть упьется торжеством над своим заклятым врагом…

И вдруг все пошло прахом.

Тщетно Октавиан задавался вопросом: что заставило ее умереть? – он, сколько ни ломал себе голову, не находил ответа. Ведь еще несколько дней назад она посылала ему подобострастные письма, в которых умоляла сохранить ей жизнь и трон, отрекаясь от Антония и соглашаясь признать владычество над собой Октавиана! Странная женщина. Римлянин никак не мог постичь логику ее самоубийства. Ведь не из-за Антония же она покончила с собой, в самом деле!..

В зале начали собираться приближенные сенаторы, префекты провинций и командиры легионов; появились и два ученых грека, составляющих летопись военной кампании Октавиана. Честолюбивый римлянин повсюду возил их с собой.

Понимая, что с этой минуты о каждом его слове, жесте, взгляде скоро узнает весь Рим, где у Антония было немало сочувствующих, Октавиан вышел на середину зала, простер к отрубленной голове руки и повел велеречивую речь:

– О, горе нам, римляне, горе! Нас покинул доблестный воин, храбрейший муж, гордость и краса славного народа Ромула. Подпав под обольстительные чары властолюбивой владычицы Египта, задумавшей захватить власть над Римом, он обратил свой меч против собственной страны, он, соратник Цезаря, патриций и триумвир, сделавший больше, чем кто – либо из нас, для укрепления могущества и расширения римской державы!.. Всем известно, сколь тягостна была для нас эта война и сколь нежеланна, сколько усилий мы приложили, чтобы вырвать несчастного Антония из колдовской паутины, в которой он очутился помимо своей воли…

Он еще довольно долго распинался, выражая свою скорбь по поводу безвременной кончины «друга» и «соратника», и даже выдавил из себя несколько слез, косясь на историков, которые присели на походные стульчики и быстро записывали его заготовленные заранее стенания.

Кончив речь, Октавиан в знак траура накрыл свою голову накидкой и, отойдя в сторону, подозвал к себе центуриона, свидетеля гибели Клеопатры.

– А это кто? – он пальцем показал на Пертинакса.

Тот шепотом, в немногих словах, описал ему обстоятельства смерти Антония, царицы и молодого незнакомца, сражавшегося как лев. При упоминании о том, что Клеопатра после смерти варвара целовала его в мертвые губы, Октавиан нахмурился.

– В Риме не поймут такого поворота событий, – негромко сказал он. – Гречанка изменила римскому полководцу? Это позор для всего Лациума! Немедленно выкинуть отсюда труп варвара, а мертвое тело Антония положить рядом с Клеопатрой. В Рим, – он возвысил голос, чтобы его слышали историки, – отправить донесение, что царица покончила с собой, не вынеся героической гибели своего возлюбленного Антония! Такой исход событий польстит римлянам и в историю нашего славного города будет вписана страница, достойная пера выдающегося трагика. Написать в донесении, что Клеопатра, умирая, целовала мертвые губы Антония, и что все присутствующие рыдали от скорби, изумленные силой ее любви.

Историки привстали, отвесили принцепсу угодливый поклон и снова застрочили.

Слуги крючьями отволокли тел Пертинакса в подвал, где его, предварительно обобрав, швырнули на груду трупов мятежных рабов, собранную по всему дворцу.

А в это время в тронном зале на богато украшенное траурное ложе укладывали Антония и Клеопатру. Факелы померкли; взошедшее солнце пыльными столбами ударило в дымную глубину зала, где над египетской царицей и знаменитым полководцем разливался фимиам и звучала песнь погребального хора.

Октавиан стоял у окна, наклонив голову и всем своим видом изображая скорбь. Ему доложили, что взрослый сын Антония от его римской жены, участвовавший со своим отцом в войне против Октавиана, молит о пощаде на заднем дворе Лохиа, прижавшись к подножию статуи Цезаря. Цезарь был возведен в ранг богов, а значит, по старинному римскому обычаю, любой преступник, какое бы злодеяние он ни совершал, мог искать спасение у подножия его статуи, где его никто не смел тронуть.

Октавиан, услышав это, усмехнулся и выразил желание воочию лицезреть гибель сына своего врага.

– Пусть его выманят вот на эту площадь под окном, – негромко сказал он. – Законы предков для нас дороже всего, и глаза Цезаря, пусть даже и мраморные, не должны видеть его смерть…

Солнце грело все жарче. Октавиан скучал, выслушивая длиннейшую поминальную песнь. Лишь на несколько минут его развлекло зрелище убийства под окном. Молодой человек, очень похожий на своего знаменитого отца, метался, как затравленный зверь, по площади, и всюду его встречали направленные на него клинки. Наконец он упал, обливаясь кровью…

Октавиан сделал жрецам знак заканчивать литургию.