Метагалактика Юрия Петухова

Метагалактика № 2 (1994)

МЕТАГАЛАКТИКА № 2 (1994)

Игорь Волознев

Глас Божий

Змеи в космосе

Побег на Эргальс

Николай Загуменнов

Проклятие потомков

Александр Бирюк

Ставка больше, чем жизнь

Ужасный Федя

Александр Чернобровкин

Побег в зону

Алексей Самойлов

Проклятое место

Александр Грохин

Ампутация

Охота без риска

Терминатор

Сергей Москалёв

Тараканьи бега

DEMON

ЭТОТ НОМЕР НЕ ДОСТУПЕН ДЛЯ СКАЧИВАНИЯ

Альманах «Метагалактика» № 2 (1994)

Игорь Волознев

Глас Божий

Змеи в космосе

Побег на Эргальс

Николай Загуменнов

Проклятие потомков

Александр Бирюк

Ставка больше, чем жизнь

1

Вечеринка была в полном разгаре.

Вокруг лагеря раскинулась летняя звездная ночь. Уютно потрескивал нежаркий костерок, вокруг него собрались самые стойкие, остальные давно разбрелись по своим палаткам, предоставив оставшимся распоряжаться целым бидоном недопитого вина. Стойкими оказались все низкооплачиваемые участники киносъемочной группы: рабочие Петров, Иванов, Сидоров, член массовки Федоров, и два ассистента-практиканта – Качалкин и Паралеев. У всех сейчас было прекрасное настроение – начальство давно спит, завтра выходной, за вино и закуску уплачено из кассы киногруппы. Премии за успешное окончание натурных съемок выданы сполна и наличными, и через несколько дней – домой. На душе было хорошо и спокойно. Покуривая папиросы и попивая вино, собравшиеся развлекались. И основное их развлечение состояло из задушевной беседы.

– Послушайте-ка анекдот, – приставал к товарищам упившийся вином Сидоров. – Значит, Штирлиц, ха-ха, явился в бункер к Гитлеру и… гы-гы!

– Да бородатый это анекдот! – перебил его Федоров, человек в летах и умудренный бурной жизнью. – Помолчи лучше, пусть сейчас нам Вася расскажет кое-что из личных воспоминаний…

– К черту Васю! – возмутился Сидоров. – К черту его! Он ведь пошляк, да и толком ничего рассказать не умеет!

Вася не стерпел.

– А у самого язык как помело! – с вызовом сказал он, обнажая прокуренные до желтизны зубы. – Тоже мне, рассказчик!

– Ша! – попытался пресечь готовую завязаться ссору Федоров, отбрасывая давно потухшую папиросу. – Тихо! Ты, Сидоров, со всеми своими анекдотами лучше бы сидел в сторонке да помалкивал. Все свои анекдоты ты услыхал от нас, так что иди теперь к режиссеру и заливай их теперь ему!

Со всех сторон раздалось поощрительное хихиканье.

– Да что там анекдоты! – веселым фальцетом провозгласил Паралеев. Лучше уж поговорим о летающих тарелках! Лично я думаю так, что летающие тарелки – это всерьез. Это наверняка пришельцы из космоса, и у них такая же цивилизация, как и у нас, только гораздо мощнее. И они за нами наблюдают.

– Болван ты, право… – презрительно сказал Сидоров. – Да если бы они за нами и на самом деле наблюдали, то давным-давно поняли бы уже, что и наблюдать за нами нечего! Ну скажи мне, чего им такого понадобилось у нас тут наблюдать? Как оператор кинокадры свои вшивые крутит? А? Или как наш гример со своей гримершей тайком в подсобке днем ночует… а Паралеев подглядывает да облизывается!

Снова раздалось дружное хихиканье.

– Сам ты болван, – обиделся Паралеев. – Все знают, что ничего умного в твою башку никогда не приходит. Ведь доказано уже, что летающие тарелки СУЩЕСТВУЮТ! Или ты газеты не читаешь?

– Существуют! – передразнил его Сидоров, выпучив глаза, и вдруг стал похож на молодого Карабаса Барабаса без бороды. – А ты их сам видел? Видел их сам, я спрашиваю?!

Тут за растерявшегося Паралеева вступился Федоров.

– Никакого значения это не имеет, – громко сказал он. – Достаточно того, что о них говорят. А если не хочешь слушать, Сидоров, то так и скажи. Мы насильно тебя тут не держим. Тоже мне выискался, Фома Неверующий!

– Ладно, Паралеев, валяй свои сказки, – пробормотал Сидоров, ехидно скалясь. – А мы послушаем, что ты там по собачьему телеграфу услышал.

Он сплюнул в костер и демонстративно отвернулся, схватившись за стакан с вином. Молча сидевший до этого Петров вдруг зашевелился.

– Я знаю. – сказал он. – Летающие тарелки есть.

Все уставились на Петрова. Какая-то кочерыга в костре треснула, подняв кучу ярких искр, но это не уничтожило значительности слов, сказанных Петровым. Эти слова упали на подготовленную почву.

– Значит, все-таки есть? – осторожно спросил Паралеев, торжествующе косясь на Сидорова.

– Да, есть, – уже уверенней произнес Петров.

– Эй, расскажи! – раздалось сразу несколько голосов.

…Петров был тихим человеком хилого телосложения, в том возрасте, про который милостиво говорят: «средних лет». Он был небрит, и брит, наверное, никогда не бывал. С виду он походил на самого заурядного бомжа, одного из тех, в которых часто превращаются угнетенные злой жизнью интеллигенты. Петров этот появился на киностудии год или два назад, и его появление осталось практически незамеченным. О нем мало кто что знал доподлинно, близких друзей он не имел, впрочем, дальних тоже, кроме всяких там приятелей-собутыльников. Был он большей частью нелюдим и молчалив, по крайней мере своими мечтами, горестями и печалями ни с кем не делился. Пил он много, и не раз был замечен в злоупотреблении парфюмерными изделиями. Понять его в этом было невозможно – рабочие на киностудии одеколон пить были не приучены, потому что за работу им платили вполне приличные по меркам нынешних времен деньги. Но куда Петров девал все свои средства, никто не знал. По киностудии ходил анекдот, что Петров копит на персональную кинокамеру, чтобы поставлять хронику для телепередачи «Бросайте пить!»

…Как бы там ни было, а кроме одеколона у Петрова имелось еще одно необъяснимое для человека его сорта увлечение – он живо интересовался всеми новинками студийной пиротехники, и среди его сопитух были практически все работники и даже некоторые руководители химической лаборатории киностудии.

– Давай, Петров, рассказывай. – повторил Федоров.

Петров надрывно откашлялся и придвинулся поближе к костру. Его лицо вдруг приняло такое вымученное выражение и стало таким жалким, словно он уже сожалел о том, что какой-то черт дернул его за язык. Но увиливать от рассказа было поздно.

– Только сразу предупреждаю. – заговорил он, что-то обдумав в уме. что лично я ничего не видел. Но видел человек… которому я верил больше остальных на свете. И не просто видел, а сам побывал на этой тарелке.

Раздались тихие возгласы удивления.

– Неужели?.. – зачарованно спросил Качалкин.

– Раньше ты почему-то об этом не рассказывал, – недоверчиво сказал Иванов.

– Да раньше не до того было. – ответил Петров. – Раньше не было надобности. Можете не верить, а можете и верить, это не имеет для меня абсолютно никакого значения. Но и эта история – совершеннейшая правда. Понятно? У меня нет никаких оснований не доверять моему товарищу. Он мне рассказал и я безоговорочно поверил, сто так и было на самом деле… К тому же все признаки абсолютной достоверности происшедшего с ним были на лицо.

– Какие признаки? – с замиранием сердца спросил Паралеев.

– Такие… – взгляд Петрова словно подернулся дымкой воспоминаний. Он вернулся оттуда совсем седой. А через два дня… – трагически добавил он, подумав, – умер.

Наступила гнетущая тишина.

– А отчего умер? – наконец осторожно спросил Иванов.

Петров взял в руки прут и стал задумчиво ковырять им в костре. Все в упор глядели на него. Казалось, от Петрова исходит какой-то неведомый магнетизм, накрепко приковавший внимание слушателей. И никто не замечал, как сильно дрожат его руки.

– Он поведал мне страшную историю… – продолжал Петров. – Очень страшную. Мне не хотелось бы верить в то, что ТАКОЕ может быть на самом деле, но…

Прут полетел в костер и вспыхнул ярким пламенем. А когда он испепелился, Петров уже пришел в себя. Он закурил папиросу и стал говорить тоном заядлого рассказчика:

– Поведал он об этом, конечно же, не только мне одному. Он пытался предупредить и других. Но вы прекрасно понимаете, что обычно таким попыткам грош цена. В милиции, которую это, кажется, должно касаться больше всех, крутили пальцем у виска и кивали в сторону сумасшедшего дома. В конце концов ему не поверил даже комитет по изучению НЛО. Все думали, что мой друг сошел с ума. Он сдал буквально за два-три дня. Нервы. Совершенно здоровый, цветущий до этого человек… Он умер… Один я всему этому поверил. Я – единственный человек, который знает ИСТИННУЮ ТАЙНУ ЛЕТАЮЩИХ ТАРЕЛОК! И у меня сегодня ни с того ни с сего появилось вдруг странное предчувствие, что надо об этом рассказать. Необходимо рассказать, и все тут! – Он снова поглядел на костер, а затем вымученно добавил: – Скверное такое предчувствие… очень скверное.

Все ждали продолжения, затаив дыхание.

– Итак, случилось это ровно десять лет назад, еще в те времена, когда пропаганда НЛО у нас не только не поощрялась, но и в отдельных случаях даже наказывалась. Беззаботное времечко тогда, ясное дело, было! Кроме личных проблем никого ничего не интересовало, всякие вселенские тайны занимали только любознательных мальчишек да военных, хотя военные старательно делали вид, что это их вовсе не касается. Вот и мне тоже было наплевать на всю эту мистику. Я работал тогда в объединении коммунальных услуг в Хабаровске, и в той же конторе, только в пригородном ее филиале, работал мой бывший одноклассник Федя Берг. Вот про него-то и рассказ.

…Мы с ним очень крепко дружили. Так дружили, что, как говорится водой не разольешь. Берг жил себе нормально, жениться собирался, и вот надо же было такому случиться… – Петров горестно воздохнул. – Так всегда бывает. Только наладится жизнь у человека – и хлоп! Сразу куча неприятностей, вся судьба шиворот-навыворот, а бывает и похуже… Словно Господу нашему Богу, который там у себя на небесах сидит и нами, грешниками, заправляет, от человеческих успехов завидно становится. Несправедливо все это, несправедливо!

Петров расстроился. Он хлопал глазами, уставившись на костер, словно собирался вот-вот разреветься. Но прошла минута, другая, и он снова был в порядке.

– Никому не пожелаю такой несправедливости, – вдруг со злостью проговорил он. – Даже тебе, Сидоров.

И он взглянул на ухмыляющегося Сидорова. Тот быстро показал ему кулак, но от реплики почему-то воздержался, и все вдруг увидели, что он испугался – с такой ненавистью поглядел на него Петров.

– Дальше… – сказал Петров, снова уставившись на костер. – В один прекрасный день собрался Берг в лес за грибами. Был он, скажу вам, страстным грибником, таких еще поискать нужно. За грибами ездил в специально облюбованный лес аж за двести километров и частенько брал и меня. А в тот раз я поехать с ним не смог, на работе что-то там у меня не выходило… – Он поморщился, словно сгонял со щеки надоедливую муху. Пришлось мне в тот день работать допоздна, и потому Берг отправился в лес один. А я остался в городе, и потом часто удивлялся такому своему поразительному везению… Конечно, повезло мне дико, потому что иначе не сидел бы я сейчас тут перед вами, не пил бы это дешевое вино, и не рассказывал бы эту трагическую историю. Могила бы моя оказалась неизвестно где, если бы она вообще была. И никто так и не узнал бы, каким подвергся я пыткам…

– ПЫТКАМ? – переспросил Паралеев, помертвев от ужаса. Он был очень впечатлительным парнем, и потому воспринимал все близко к сердцу. – Каким таким пыткам?

– Неужели инопланетяне такие кровожадные? – спросил Иванов.

Петров снова нахмурился, затем заставил себя расслабиться и усмехнулся. Выражение его глаз, однако, менялось ежесекундно.

– Кровожадные? – с каким-то непонятным злорадством сказал он. – Да не то слово! Совсем не то. Когда ты варишь живьем в кипятке раков, ты считаешь себя кровожадным? Наверное – нет. Наоборот, ты пускаешь слюнки от нетерпения, ты жаждешь поскорее изуродовать их скрюченные в страшной агонии трупы и лучшие куски запихать себе в рот и измельчить зубами. Тебя не волнуют их мучения, тебе наплевать на их чувства, тебя занимает только твой собственный аппетит. Так? А когда ты насаживаешь на крючок несчастного червячка, предварительно разорвав его на кусочки? Нет, это не кровожадность. Конечно, раки, черви и прочая живность – убогие сморчки по сравнению с человеком. Но такими же сморчками являются и сами люди по сравнению с некоторыми высокоинтеллектуальными пришельцами. Они не видят в людях себе подобных, и потому всячески мучить людей для них совсем не считается чем-то зазорным. Это у них своего рода спорт. Хобби. Что там еще? Короче – развлечение.

…Для основной массы пришельцев из космоса мы не имеем абсолютно никакого значения и не представляем абсолютно никакого интереса. Эти летают на своих тарелочках по различным своим делам, даже не подозревая, какую бурю в наших умах вызывают своими кратковременными появлениями. Мы для них мельче, чем муравьи для нас, нет, меньше, чем инфузории. Но среди этих пришельцев попадаются всякие такие изверги – вроде наших садистов-извращенцев, которые только тем и занимаются, что шныряют взад-вперед над Землей со своими «микроскопами» и насаживают на свои «крючки» всяких там человечков…

– Уж-жасно! – снова прошептал Паралеев, начиная вздрагивать при малейшем подозрительном шуме со стороны ровной до самого горизонта степи. Но зачем? Зачем им это нужно?

Петров угрюмо посмотрел на него.

– Сейчас все узнаешь. К этому я и веду.

– Но твой друг… – внезапно перебил его Качалкин, – он-то ВЫКРУТИЛСЯ! Он же сорвался, в конце концов с этого «крючка»! Каким же таким образом? Почему?

– То особый случай. – с непонятным раздражением ответил Петров. Совершенно особый. Я ничего не имею против ваших умственных способностей, друзья мои, но Берг был человек особенный. Совсем особенный. Он был гораздо умнее всех нас, тут сидящих, вместе взятых. Вот его мозги и помогли ему вылезти из той дьявольской каши, в которую он угодил волей случая…

Петров обвел всех пронзительным взглядом. Сидорову, непомерно долго терпевшему эту, по его разумению, болтовню, показалось, что пора, наконец, бунтовать.

– А-а! – вдруг заорал он. – Значит, Берг твой умный, а я, по-твоему неумный? Или Берг этот твой, жидовская его морда, самым хитрым среди всех нас числится?

– Помолчи, мать твою так! – цыкнул на него Федоров. – Ты-то уж дурак на все сто, и об этом вся округа знает!

Сидоров побагровел так стремительно, что всем присутствующим стало ясно: сейчас будет драка. Федорову не стоило перегибать палку – то, что Сидоров дурак, секретом ни для кого не было. Но сам Сидоров по этому поводу, конечно, думал совсем иначе. Публичные высказывания об его умственных способностях он считал оскорблением высшей марки. Он уставился на Федорова мутными от выпитого за день вина и прошипел:

– Ты болтай, да не забалтывайся, понятно? Кто из нас двоих дурак – об этом не тебе, кретину, судить!

Федоров мужественно презрел опасность.

– Ха-ха! – не унимался он. – Ну назови мне хоть одну книжку, у которой ты прочитал хотя бы заглавие, и я тогда тут же при всех сожру свою собственную ногу!

Теперь Сидоров побледнел. Он и на самом деле не читал ни книг, ни газет. Все, знавшие его, сильно сомневались в том, умеет ли он читать вообще. Тут уж крыть ему было нечем. Он был похож сейчас на загнанную собаку, норовящую укусить, да побольнее, он продолжал сверлить Федорова испепеляющим взглядом, подбирая достойные для отпора слова. Но Федоров не давал ему опомниться.

– Ну-ну, букварь ты, может быть еще и листал. – понесло его. – Эту книгу разве что дубина не прочитает…

Сидоров зарычал и прямо через костер кинулся на него. Громадным своим кулаком он заехал Федорову по уху, но тот устоял и ответным метким ударом повалил Сидорова на землю. Тотчас все повскакивали со своих мест, образовалась куча мала, и вскоре Сидорова скрутили и выкинули из общего круга, потребовав от него, чтоб немедленно удалился и больше к костру не подходил.

– Болваны! – закипел в бессильной ярости Сидоров, одной рукой утирая разбитый нос, а в другой сжимая чудом уцелевший в драке стакан. – Кого же вы слушать вздумали – этого брехуна отъявленного?

…Но уйти ему все же пришлось. Осыпая головы своих товарище всякими грязными ругательствами и страшными проклятиями, он удалился в сторону палаточного городка. Все сразу с облегчением вздохнули. Наступила тишина и пришло долгожданное спокойствие. Даже Федоров позабыл про свое ушибленное ухо и потребовал:

– Давай, Петров, продолжай скорее. Мы тебя внимательно слушаем.

Все поудобнее расселись вокруг костра, кто закурил, кто выпил вина.

– Значит, так… – начал Петров.

2

– Значит, так, дружище Берг, – сказал Лысый Капитан, разглядывая заполненную Бергом анкету. – С правилами вы знакомы. С условиями тоже. Выигрываете – ваше счастье. Нет – наше удовольствие.

Берг вспомнил человеческие шкуры, которые были развешены на стенах при входе в летающую тарелку. Его снова замутило.

– Какие гарантии? – глухо спросил он, пытаясь справиться с собой.

Лысый Капитан удивленно, насколько это было возможно определить по его безобразной роже, поглядел на Берга.

– В вашем-то положении, – ухмыльнулся он, – и какие-то там гарантии… Я дал вам надежду – вот вам и хватит. Это необходимый и достаточный, на мой взгляд, минимум для любого живого существа во Вселенной.

Лысый Капитан – хозяин этой ужасной летающей галереи, специализирующейся на земных гуманоидах, – вполне походил на землянина, отличаясь от любого человека лишь в деталях, но и этих деталей было достаточно, чтобы испытывать при его виде панический страх. На нем был расшитый золотыми позументами мундир цвета человеческой кожи, наглухо застегнутый крупной «молнией» до самого подбородка. Лицо его было гладким, как у младенца, только на самой макушке в разные стороны торчали бесформенные кустики жестких волос. Глаза были вполне человеческими, но расширенные зрачки отдавали каким-то неприятным неземным отливом. Губы вывернуты почти наизнанку и в тонких алых трещинах. Короче, и при беглом знакомстве можно было предположить, насколько это ужасный тип, а Берг был знаком с ним уже добрый час, и за этот час его внутренности словно покрылись инеем от прочно засевшей в нем безысходной тоски.

Лысый Капитан небрежно кинул анкету на стол перед собой и протянул многосуставчатую лапу к селектору.

– Программа готова? – рявкнул он в микрофон.

– Еще пять минут с четвертью, – ответил ему точно такой же голос откуда-то из недр летающей тарелки.

– Да-а… – протянул Капитан. – Время для размышлений, отведенное вам, уже подходит к концу. Сейчас, по дороге в зал тестирования, мы совершим небольшую прогулку мимо Чистилища. Надеюсь, что заглянув туда, вы вдохновитесь для Игры, получите, так сказать, крепкий заряд бодрости и еще прочнее утвердитесь в своем стремлении выиграть.

Он встал из-за стола. Тотчас за спиной у Берга появились два охранника.

…По условиям этого подневольного контракта Бергу предстояло сыграть в некую игру, очень похожую на популярную игру «Поле Чудес» или «Самое слабое звено», только всего лишь для одного игрока и без всяких там зрителей, если не брать в расчет матерых охранников. И призом в этой игре была жизнь Берга. Да что там ЖИЗНЬ – в случае проигрыша землянина Лысый Капитан обещал перед смертью мучить и истязать его ровно три дня и три ночи. Для этого и существовало Чистилище – страшное место, по словам капитана, камера, специально приспособленная для такого рода занятий. Пытки были изощренными и ужасными, и цели этой процедуры Капитан Бергу объяснил, да только тот не совсем правильно понял. Выходило так, что пытать людей любимое занятие гилеян, сопланетников Лысого Капитана, все равно что для рыболова поудить рыбку, а для охотника – пострелять дичь. Но самое главное, что пытки записывались на видеопленку для последующей перепродажи желающим – на Гилее за такие вещи платили бешеные деньги. На сумрачное замечание Берга о том, что обычно «рыбак» не ищет общего языка с пойманной «рыбой», какой сейчас, по сути, и был он, Берг, Лысый Капитан заявил:

– Дорогой мой Берг! Человек – это далеко не рыбы. В этом-то вся и прелесть для меня, как для «рыболова»!

После этого откровения Берг понял многое. Он понял, что просить пощады бесполезно. Лысый Капитан попросту не поймет его притязаний на свободу. «А чем вы лично лучше какого-нибудь другого Сидорова или Цумштейна?» – спросит он, и будет прав. Для лысых капитанов все люди одинаковы, разве что одни пожирнее, другие потощее. Берг не был ни жирным, ни тощим, но это обстоятельство как раз и не играло уже в его судьбе никакой роли. Может быть, у этих инопланетян и есть какая-то душа, со своими специфическими струнами, порывами и глубинами… Бесспорно, у любого существа во Вселенной этой штуки не отнять. Но калибр души каждой расы – вот в чем было дело. Калибры душ гилеян и людей попросту не совпадали. И, может быть, различие тут было поболее, чем между человеком и жареной уткой.

– Не надо… – вымученно, но вполне искренне произнес Берг. – Я уже насмотрелся… на это.

Лысый Капитан испытующе поглядел на него.

– Но заряд бодрости! – нарочито весело сказал он. – Нет стимула лучше…

– Не надо! – вдруг в отчаянии закричал Берг. – С меня хватит этих ваших штучек!

Лысый Капитан надолго замолчал.

– Вы еще обзовите меня фашиствующим палачом, – наконец усмехнулся он. – Или гитлеровским недобитком… Несерьезно!

Берг растерянно махнул рукой.

– Давайте вашу игру, да побыстрей…

– Вы сильный человек, – сказал Капитан и добродушно похлопал Берга по плечу. – Других приходилось подготавливать не один день. Они буквально гадили от страха, с первых же секунд пребывания на борту. Никого из них мне не было жалко.

– А меня жалко? – сверкнул глазами Берг.

– Вас?

Лысый Капитан свел губы в отвратительную куриную задницу, подбирая необходимые для ответа слова.

– М-м… – в раздумье произнес он. – Это не то слово – жалко. С одной стороны… Нет. Жалко – не то слово. На вашем небогатом языке мне свою мысль не сформулировать. Мне просо интересно с вами возиться, и досадно, что вас можно использовать один только раз. Этим все и объясняется. Понимаете – мне сейчас с вами страшно интересно. Вы же совсем не такой человек как те, что уже побывали тут до вас. Конечно, вы никакой не герой, об этом не может быть и речи. Но у вас, дружище, поразительно сильный характер. Или дух, что ли… Я же вам сказал – другие гадили от страха!

Берг почувствовал, что у него начинает болеть голова. Ему становилось все хуже и хуже.

– Короче! – отрезал он. – Не будем терять времени! Чертова программа готова – и баста!

Лысый Капитан пожал плечами и быстро сказал:

– Ладно. Идем.

Они вышли в коридор, Капитан впереди, за им Берг, а за спиной Берга неотвязно топали две мерзкие твари.

«Все-таки боится меня, – с некоторой гордостью, неуместной сейчас в его положении, подумал Берг. – Непонятно только – почему?»

Он старался не глядеть на распятые по стенам коридора человеческие шкуры. Через трое суток и его шкура, возможно, будет висеть тут точно также, и новые толпы растерянных грешников будут точно также глазеть на нее (гадя от страха). Берг опустил глаза, но совсем не замечать эти шкуры не удавалось. Это было скверно, но он вдруг поймал себя на мысли, что относится к этому гораздо спокойнее, чем раньше. После того, как он осмыслил свой приговор, хоть чуть-чуть определился в этом ужасном мире, окружающая обстановка потеряла свою болезненную остроту.

…Полчаса назад, когда Лысый Капитан объяснил Бергу условия Игры, тот поинтересовался – а многим ли пленникам Лысого Капитана удавалось выиграть. Оказалось, что таких было трое.

– Один сейчас в сумасшедшем доме. – рассказывал Лысый Капитан. – Но только не думайте, что в таком исходе моя вина. Вовсе нет. Этот человек сошел с ума только лишь от обиды на всех тех, кто не поверил его рассказу.

– Не ваша вина? – попытался съязвить Берг. – Но если бы вы не появились в его жизни…

– Ну-ну, не усложняйте! – усмехнулся Лысый Капитан. – При чем тут появился в его жизни? Его же ведь никто не просил об этом рассказывать! Никто его не тянул за язык, в конце концов! Ведь другой мой клиент, поумнее, – кстати, профессор Колумбийского университета, – тот до сих пор живет и здравствует, по-прежнему уважаем всеми своими друзьями и коллегами, и что уж самое смешное – после нашего с ним сражения и его блестящего финала он по собственному почину сочинил и издал брошюру, в которой высмеивает всяких там любителей гипотез об НЛО.

– Ну, конечно же, после соответствующего внушения…

– Еще чего не хватало! – обиделся Лысый Капитан. – Да мне глубоко начхать на все их рассказы обо мне и моем корабле – ведь все равно у всех этих рассказов один-единственный финал – сумасшедший дом. К тому же у меня с моими клиентами договор строго джентльменский, как на Клондайке: выиграл – проходи дальше.

– Ну а третий? – поинтересовался Берг.

Лысый Капитан нахмурился.

– А третьим оказался дикарь из Новой Гвинеи, – нехотя пробормотал он. – Это был единственный мой прокол… Я долго не мог правильно вывести коэффициент его интеллектуального уровня, и потому составил облегченную программу – что взять с невежественного людоеда?! Но он, прохвост, обставил меня по всем пунктам, да еще умудрился выклянчить сувенир для своей жены…

– Выклянчить? – удивился Берг. – Какой сувенир?

– Ладно, хватит об этом, – вдруг отрезал Лысый Капитан, многозначительно оглядев свою коллекцию человеческих шкур. Разговор сам собой перешел в другое русло.

…Через несколько минут они поравнялись с декоративно обитой ржавым железом дверью. Капитан, не останавливаясь, как бы невзначай бросил через плечо:

– Вот вам на будущее – вход в Чистилище.

– Хитрый жук! Он верно рассчитал изменение в состоянии Берга. Из-за двери доносились неясные звуки, и Берг вдруг остановился.

– Погодите! – громко сказал он.

Лысый Капитан обернулся, вопросительно глянул на него, но в совсем человеческих сейчас глазах его играла легкая тень ехидной усмешки. Берг упрямо сунул кулаки поглубже в карманы брюк и уставился на дверь.

– Отоприте, – потребовал он. – Я все же взгляну.

Лысый Капитан придвинулся к Бергу вплотную.

– Я знал, что вас это все-таки заинтересует.

Да, Берга это все-таки вдруг заинтересовало. Недавняя тоска исчезла и уступила место безумному любопытству. Перемена в настроении была столь разительна, что ему снова показалось, что это всего-навсего дурной сон, и в этом сне ему отведена роль перепуганного экскурсанта.

Прошло несколько томительных секунд.

– Не передумали? – тянул почему-то Лысый Капитан.

– Не передумал. – твердо сказал Берг. Странные звуки из-за двери притягивали его воображение словно магнит.

– Ну, ладно….

Лысый Капитан подал знак, и охранники вцепились своими клешнями в дверные скобы. Створки с ужасным грохотом стали растворяться, и в лицо Бергу вдруг дохнуло неземным жаром.

Да, неземным – это бывало верно. То, что воспринял в первые минуты Берг, не могло быть земным. В глаза ударили страшные отблески неземного пламени, ноздри забило тяжелыми неземными запахами. Охранники втолкнули почти ослепшего Берга внутрь, и он очутился на небольшой огороженной площадке, как бы повисшей под потолком грандиозного помещения. В ушах застряли какие-то непонятные звуки, от которых кровь стыла в жилах. Берг ухватился за поручни и заставил себя взглянуть вниз.

…Некоторое время он старался понять, что же видит. И когда, наконец, понял, когда поверил своим глазам, до него дошел и смысл этих непонятных звуков. Это были вопли сотен людей, истязаемых сотнями черных существ с руками-клешнями. Это были крики ужаса и стоны страданий, звон раскаленного железа и бульканье кипящего в закопченных котлах масла. Берг кинулся назад, но дверь за ним была заперта. Рядом стоял Лысый Капитан и ухмылялся.

– Смотрите! – заорал он и наотмашь ударил Берга по лицу своей железной рукой. – Смотрите! Вы должны это прочувствовать! Заранее! Наверняка!

Берг замотал головой и повалился на пол. Железные руки-клешни охранников больно схватили его за запястья и снова подтащили к перилам. Он крепко закрыл глаза, но ему подняли веки. В ноздри настойчиво лез тяжелый, угнетающий запах. Бергу он казался неземным, но на самом деле это был запах простой человеческой крови.

…Когда Берг очнулся, то находился уже в совершенно ином помещении. Лысый Капитан сразу же подал ему зеркало и сказал:

– Вот теперь я понимаю… Вот теперь я верю в то, что вы приложите все свои силы и возможности для достижения победы!

Берг посмотрел в зеркало и ахнул: он был совсем седой! Но следов недавнего удара, как ни странно, не наблюдалось.

– Это как в Аду, правда? – продолжал Лысый Капитан, словно издеваясь над бедным Бергом.

Берг поглядел на него безумным взором.

– Значит, Ад все же существует на самом деле? – прохрипел он.

– Откуда мне знать? – Лысый Капитан с неподдельным удивлением пожал плечами. – Я его никогда не видел. Вы, люди, придумали его, вот я и сужу о нем по вашим, человеческим рассказам…

Вот сволочь, подумал Берг. Он и на самом деле издевается! Или у этих инопланетян настолько стерта грань между понятиями реальности и фантазии человеческая мысль еще не извращена до такой степени, чтобы суметь превратить Ад Грешников в такую мерзкую камеру пыток, в какую только что умудрился заглянуть Берг.

– Ну и как? – спросил он у Лысого Капитана со страхом, но не без гордости. – Долго вам пришлось после меня убирать?

Капитан ухмыльнулся.

– А вы ведь даже не наблевали, – сказал он, снисходительно щурясь. Это вообще-то странно. Понимаете, я не мог до сих пор представить себе такого человека, который не нагадил бы от страха при виде того, что я сейчас показал вам. Через мои руки прошли тысячи людей всех категорий, всех мастей и национальностей, представителей всех уголков вашего земного шара и всех без исключения уровней интеллектуального развития. Но этой картины Чистилища не выдерживал никто. Даже заядлые убийцы… да что там убийцы самые изощренные садисты не в состоянии были перенести подобные картины! Когда я сажал их за свою Игру, это были уже перепуганные до смерти крысы, причем крысы хорошо дрессированные и готовые вывернуть наизнанку свои скудные мозги, лишь бы заиметь лишний шанс не подвергнуться подобным пыткам. А вы… Вы просто в небольшом смятении, я бы сказал. И все. Ну, потеряли сознание. Ну, поседели ненароком! Но теряют сознание и седеют по разным причинам, не только от ужаса или отвращения.

– Да, но и блюют не только от этого, выдавил из себя Берг, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой противный ком.

– Э-э, нет, помотал головой Лысый Капитан и погрозил Бергу когтистым пальцем. – Я в этих делах понимаю более вашего, мой дорогой Берг! Когда человек блюёт, то блюёт он ТОЛЬКО от отвращения, неважно, какого свойства это отвращение – внутреннего или внешнего. А если гадит, то ТОЛЬКО от страха. Только! Так вот, сегодня вы удивили меня. Да-да, удивили. Вы не проявили слабости и не сделали ни того, ни другого. И поэтому я вправе считать, что осмотр Чистилища вы перенесли достаточно хладнокровно. Так простые людишки не могут.

Берга вдруг покоробило пренебрежительно прозвучавшее из уст этого нелюдя слово: людишки. Его вообще уже коробило от каждого слова этого неприятного разговора.

– Значит, вы подозреваете меня в том, что я не человек?

Лысый Капитан поглядел на Берга и вдруг заливисто хихикнул.

– Ну конечно я весьма далек от мысли, что вы – внедренный к землянам лазутчик с какой-нибудь враждебной звезды! Я слишком хорошо изучил людей, и без труда могу распознать среди них законспирированного инопланетянина. Но дело не в этом. А дело в том, что просто вы оказались не той породы, что многие остальные. Я давно слышал о том, что такая порода существует, но подобные вам крепкие экземпляры довольно редки в природе. Мне просто повезло. Я предвкушаю уже удовольствие от состязания…

– И истязания? – съязвил Берг.

Лысый Капитан и бровью не повел.

– Истязание, дружище Берг, – ответил он, – это мой хлеб с маслом. И от этого никуда не деться. А вот состязание – хобби. Великое, между прочим, хобби. У вас же есть своё любимое хобби – срывать в лесу грибы? Или я ошибаюсь? Неужели это и есть ваш ХЛЕБ С МАСЛОМ?

И он снова противно заржал.

Берг горестно воздохнул. Его вновь стала одолевать бурая тоска. И вместе с тем он вдруг почувствовал, как где-то в глубине души начинает зарождаться какое-то новое, совсем неуместное сейчас, в этой обстановке чувство. Оно пугало, но обуздать его было уже невозможно.

– Итак, – сказал Берг внезапно, поддавшись этому заполнившему его сознание чувству, – давайте-ка, наконец, скорее покончим со всем этим балаганом.

– Давайте! – оживился Капитан и с довольным видом потер руки-клешни. Было заметно, что он долго ждал этого момента. – Давайте. Приступим к Игре.

Он потянулся к пульту и сказал в микрофон:

– Программу на ввод!

Берг напрягся, сгруппировался мысленно и физически, и медленно встал из кресла.

– Вы не поняли меня, Лысый Капитан… – проговорил он напряженно, но достаточно громко для того, чтобы придать своим словам наивысшую значительность. – Я не собираюсь играть с вами в ваши игры.

– Да?..

У Лысого Капитана отвисла от удивления челюсть. Он застыл а месте, не в силах, по-видимому, поверить в этот неожиданный бунт. Но вскоре на лице его проступила лукавая улыбочка.

– Ценю шутку, – рявкнул он, и как-то странно всхлипнул. – А хорошую особенно. Однако для шуток время у нас впереди. – Он повернулся к Бергу всем телом. – Сейчас же шутки неуместны!

– А это и не шутки! – вдруг заорал Берг. – Я не буду играть с вами ни в какие ваши игры!

Лысый Капитан нахмурился.

– Да вы сошли с ума, мой милый! – с угрозой произнес он. – Не валяйте дурака!

– Я не валяю дурака.

Лысый Капитан вздохнул.

– Нет, валяете! Еще как валяете. Да вы и сами дурак, потому что только дурак не поймет, чем ему грозит этот бессмысленный бунт.

Берг снова повысил голос:

– Это будет не страшнее, чем если бы я играл. Но я не собираюсь становиться для вас испуганной дрессированной обезьяной! Я не собираюсь потакать вашим удовольствиям и набивать ваши карманы!

– Подумайте, какой герой! – выпучил на него глаза инопланетянин. Нет, он явно повредился в уме… Я же вам предлагаю такой ШАНС!

– Оставьте этот шанс для себя! – прошипел Берг прямо ему в лицо. Наступит время, и он вам еще здорово пригодится!

И он вдруг бросился на Лысого Капитана прямо через стол, но дюжие охранники скрутили его и швырнули назад в кресло.

– Нет, у вас и на самом деле что-то с мозгами, – пробормотал Капитан, протягивая Бергу стакан с холодной водой. – А мне сейчас никак это не подходит. Вы должны немедленно успокоиться и прийти в себя, слышите?

Стакан тотчас отлетел, выбитый у него из рук, а Берг продолжал что-то орать, но Лысый Капитан подал знак и Берга быстро утихомирили.

– Мы начинаем Игру! – тоном, не терпящим возражений, но с огромным сомнением в голосе сказал Лысый Капитан. – А вы, дружище Берг, потрудитесь, пожалуйста, подтвердить свою немедленную готовность!

– Идите к черту! – прохрипел Берг.

– Одумайтесь! – с угрозой в голосе произнес Лысый капитан, но было видно, что он в растерянности. – Иначе вам придется горько пожалеть о своих бездумных капризах!

Берг вдруг идиотски хихикнул.

– А вы заставьте меня! А я погляжу на вас, как это получится!

Лысый Капитан сделал нетерпеливый жест.

– Вы вдолбили себе голову невесть что, – сказал он, – и совершенно неясно, на каких основаниях. Ведь у нас с вами до сих пор шло так все прекрасно! И разве вам мало было того, что вы повидали там, в Чистилище? Я думал, что стимулов для вас там было предостаточно…

Берг с ненавистью поглядел в непроницаемые глаза Капитана и сказал, словно выплюнул:

– Да, стимулов там и на самом деле было в избытке, только играть я все равно не буду, хоть в задницу меня целуй! Пока мои мозги подчиняются моей воле, об игре можешь позабыть!

Лысый Капитан отпрянул от Берга.

– Ах, так?! – в бешенстве заорал он. – Ну, это мы еще поглядим, кто кого в задницу целовать будет!

Он махнул охране, и Берг повис в воздухе с заломленными руками. События переходили в иную стадию.

– В Чистилище его, упрямца!

Невзирая на страшную боль в вывернутых суставах, Берг дико рассмеялся.

– Я не боюсь твоих пыток, лягушка эриданская! – вопил он, – И хоть тресни от злости!

Капитан запрыгал вслед по коридору, размахивая кулаками.

– А тебя и не будут пытать, червяк ты строптивый! – тоже вопил он. Тебя просто оставят посреди зала на недельку – сам прибежишь сдаваться, как миленький!

…Ржавая дверь с грохотом распахнулась, но Берг продолжал громко хохотать. Ему показалось, что последние остатки разума уже давно покинули его бедную голову, и что теперь бояться ему совершенно нечего. Ему казалось, что все страшное уже позади. И он очень надеялся на то, что все вокруг него сейчас исчезнет, окончательно и бесповоротно, и придет наконец такое долгожданное облегчение.

Но Лысый Капитан надеялся совсем на другое, а что мог несчастный землянин Берг ему противопоставить?

Совсем ничего.

3

…Костер вдруг исторгнул из себя сноп раскаленных искр и разметал их над затуманенными страшным рассказом головами слушателей. Все, как один, вздрогнули.

Первым очнулся Паралеев.

– И таким образом этот изверг все же заставил Берга сыграть в свою дьявольскую Игру? – испуганно прошептал он.

Но Петров, казалось, даже не услышал этого вопроса. Он не слышал уже ничего вокруг, и ничего вокруг уже не видел. Он видел только что-то за спинами сидящих по ту сторону костра, руки его крупно затряслись.

…О, Боже… – громко сказал он, и взгляд его вдруг заметался. Неужели… Неужели это наконец-то он?!

Все обернулись. К костру бесшумно приближалась большая летающая тарелка…

– Эге… Да это, никак, дружище Берг! – воскликнул Лысый Капитан, близоруко приглядываясь к насупившемуся Петрову. – Берг, дружище, ответь же мне скорее – НЕУЖЕЛИ ЭТО ТЫ?

Было похоже, что Лысый Капитан был очень обрадован. Петров же, с ненавистью сжав кулаки, отступил к переборке. Позади него к распятым человечьим шкурам испуганно жались так грубо и внезапно выдернутые из темноты теплой летней ночи Иванов, Федоров, Качалкин и Паралеев.

– Да, это я! – выкрикнул Петров. – Ты нисколько не ошибся!

Лысый Капитан широко улыбнулся.

– Ну-ну, никак не ожидал, что повстречаю тебя вновь, и не где-нибудь, а на другом конце континента, – сказал он. – Немало же верст тебе пришлось отмахать за эти годы, друг мой – ведь от Тихого океана до Черного моря путь, так сказать, совсем неблизкий!

– Да, годов тоже отмахало порядочно, – процедил Петров с таким видом, будто готовился к тщательно продуманной атаке. Он вдруг беспричинно осмелел и без всякого приглашения уселся в кресло напротив Лысого Капитана, закинул ногу за ногу, достал из кармана папиросы и закурил. – Да, Лысый Капитан, наконец-то мы с тобой повстречались СНОВА!

Капитан явно не ожидал от Петрова такой вопиющей бесцеремонности в такой критический момент, он с неподдельным интересом уставился на него. Об остальных, перепуганных и жалких, он словно позабыл.

– А здорово ты тогда обвел вокруг пальца и меня, и всю мою программу! – с восхищением сказал он. – Честное слово, мне жаль было с тобой расставаться!

– И мне тоже было жаль с тобой расставаться, – сказал Петров, ощупывая своего противника ненавидящим взглядом. – Мне оч-чень жаль было с тобой расставаться, но расстаться все же пришлось. Впрочем, только для того, чтобы встретиться вновь!

Лысый Капитан откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся. Время совсем не изменило его.

– А ты все таким же упрямым и остался, дружище Берг, – сказал он. Хотя я и представить себе не мог, что ты захочешь встретиться со мной еще раз. Впрочем, уже вижу, что за годы, что прошли со времени того знаменательного поединка, ты стал загадочен, как египетская мумия. Я же загадок не терплю, а посему выкладывай, что там у тебя за душой, да побыстрей. Неужели камень для меня припас? – И он снова хихикнул, на этот раз громче.

– Да ты не обрадуешься, Капитан, как только узнаешь, что именно я для тебя припас. И ты можешь пока смеяться – хоть лопнуть! – но все равно тебе конец.

Лысый Капитан прекратил веселиться и насупился.

– Ну ладно, снова угрозы! – пробурчал он и погрозил Петрову многосуставчатым пальцем.

Петров вдруг нагнулся и принялся стаскивать с ноги ботинок с массивной подошвой. Лысый Капитан следил за его действиями и только усмехался. Наконец Петров поднес грязный ботинок почти к самому его носу и торжествующе заревел:

– Вот она, смерть твоя, Лысый Капитан, и ничего-то тебе с этим уже не поделать!

– Изволишь шутки шутить?

– Хороши же шутки! Подошвы моих башмаков до отказа набиты декумированным динамитом, а пояс моих штанов – тринитротолуолом, а пуговицы – пироксилином и другой разной гадостью, которая сейчас разнесет тебя и твою консервную банку на такие мелкие кусочки, что их не сыскать будет даже с микроскопом!

Лысый Капитан отшатнулся и в его глазах мелькнуло беспокойство.

– Боже мой! – закричал он и закрыл свое уродливое лицо руками. – Не делай этого!

– Сделаю! – размахивал башмаком Петров.

– Ты коварный и подлый тип! – орал в ответ Лысый Капитан. – Ты обманом проник на мой корабль, ты обманом пронес на него взрывчатку! Но… – тут он трагически понизил голос и кивнул в сторону сгрудившихся в углу в ожидании своей участи Иванова, Федорова, Качалкина и Паралеева. – но как же твои товарищи? Черт со мной, старым нечестивцем, но неужели в погоне за отмщением ты погубишь жизни своих ни в чем не повинных товарищей?

Петров даже не оглянулся. Его глаза метнули в поверженного врага две ослепительные молнии.

– Я слишком долго ждал этого момента, Лысый Капитан, чтобы отступить. А мои товарищи… для моих товарищей любая смерть будет избавлением от тех кошмаров, которые ты им уготовил! Да что там смерть! Сейчас любая смерть на свете окупит твою гибель, и потому минуты твои сочтены. Да, я ждал этой встречи долгих десять лет, да, я молил Бога о том, чтоб он устроил всё как надо! И Бог не обманул моих ожиданий! Долгих десять лет я по крупицам собирал вот эту взрывчатку, которая сейчас избавит нашу многострадальную Землю от такого мерзкого кровопийцы, как ты! Стоит только мне пошевелить пальцем, и произойдет такой ужасный взрыв, который не уступит взрыву Тунгусского метеорита! А теперь молись, уродина, своим марсианским богам может быть они и успеют отпустить тебе все твои грехи…

– Не надо! – взмолился Лысый Капитан Ради Бога, не делай этого, Берг, заклинаю тебя!

В голосе Лысого Капитана сквозила неподдельная паника, но на лице почему-то играла идиотская улыбка. Он привстал из кресла и нарочито медленно потянулся своими коварными пальцами к башмаку. Но Петров резко вскочил и стал с остервенением колотить им по столу.

Громкие удары разнеслись по помещению… но ничего не происходило. Прошло десять секунд, двадцать, Лысый Капитан в упор глядел на это представление, затем брякнулся обратно в кресло и зашелся в приступе дикого хохота.

– Ну ладно… хватит. – наконец пробормотал он, утирая ладонью выступившие от веселья слезы.

Петров, словно подчиняясь приказу, перестал колотить по столу и с недоумением поглядел на башмак, потом сорвал с ноги другой и проделал с ним то же самое, что и с первым. Но так широко разрекламированного взрыва не последовало. Лысый Капитан закончил утирать глаза и лицо его приняло наконец серьезный, и даже свирепый вид.

– Ну, хватит, кому сказал!!! – заорал он вдруг, и побледневший от напряжения в ожидании взрыва Петров чуть не лишился чувств. – Фейерверка не будет.

Капитан рывком поднялся из кресла и навис над съежившимся и несчастным Петровым.

– Ты здорово все это придумал с пироксилинами и динамитами, дружище Берг, – сказал он, – но в погоне за дешевой сенсацией не учел одной маленькой вещи: на моем корабле не взрывается никакая взрывчатка. – Он прихлопнул хрящеватой ладонью по полированной крышке стола. – Запомни, Берг, – НИКАКАЯ ВЗРЫВЧАТКА В МИРЕ!

Берг бросил бесполезный уже башмак и вдруг заплакал.

– Сволочь ты! – всхлипнул он, не глядя на довольного Лысого Капитана. – Мерзкая и лысая сволочь!

Петрову казалось, что кругом рушится весь тот мир, ради которого он убил целых десять лет своей жизни, но никак не эта злополучная летающая тарелка. А это было куда страшней и невыносимей того, что довелось пережить Петрову при самой первой встрече с ней. И все эти долгие и горькие десять лет летели на свалку, летели собаке под хвост, летели под откос, как поезд с жизненно важным грузом…

Лысый Капитан перестал сердиться. Он снова усмехался. Он прекрасно понимал состояние Петрова.

– Четыре персональные программы! – рявкнул он вдруг в микрофон и пробежался когтистым пальцем по кнопкам селектора. – А этих, – он кивнул в сторону несчастных людей, – В Чистилище для ознакомления…

Дюжие охранники уволокли землян, и Петров остался с довольным Лысым Капитаном один на один, почти совсем также, как и десять лет назад. Почти.

– Ну что ж, мой дружище Берг… – обратился к сломленному Петрову Лысый Капитан. – Насильно на своем ковчеге я держать тебя не стану, не имею на это никаких оснований. Правила есть правила, и как бы там ни было, а эту игру ты уже выиграл десять лет назад. Но ты можешь остаться на борту в качестве гостя, это не запрещается. Заодно поглядим вместе, как твои бедные друзья сыграют в эту величайшую из игр…

Петров безумным взором поглядел на него, вдруг вскочил, и прямо через стол, как и десять лет тому назад, кинулся на своего мучителя.

– Убью-у-у!!! – истошно завопил он и треснул Лысого капитана вторым башмаком.

Капитан ухватил его за ворот мгновенно затрещавшей по швам куртки, отодрал от себя и одним ловким движением отшвырнул в угол.

– Болван ты! – прошипел он злобно, потирая ушибленный лоб. – Тварь ты неблагодарная!

Он с некоторым испугом поглядел на извивающегося в припадке тщедушное тело Петрова и вызвал охрану.

– Наружу его! Этот мне тут больше не нужен!

От былой любезности Лысого Капитана не осталось и следа. Охранники подхватили Петрова под руки, с громким скрежетом растворился входной люк, и Петров вывалился в темноту звёздной летней ночи…

…Он дико ревел у потухающего костра с оставшимся башмаком на коленях, пока не почувствовал, что кто-то трясет его за шиворот и мутузит по спине чем-то твердым. Он открыл заплывшие от горя глаза и увидел перед собою пьяного в стельку Сидорова.

– Что это было? – орал Сидоров ему прямо в ухо и указывал куда-то в небо рукой с зажатым в ней стаканом. – ЧТО это за штуковина поднялась отсюда?

Петров поглядел верх и увидел высоко над горизонтом быстро уменьшающееся светящееся пятно. Зубы его сами собой заскрежетали, а глотка исторгла ужасный нечеловеческий вопль. Звездное небо потеряло весь свой первозданный блеск, и Петрову вдруг показалось, что оно начинает проваливаться в преисподнюю.

– Ты, болван, будешь отвечать, или нет? – не унимался Сидоров, и так тряхнул Петрова за шиворот, что у того помутилось в глазах. – Куда все подевались!? Куда удрали?! – и он занес над головой бедного Петрова кулак.

Этого Петров не выдержал. Он размахнулся и треснул башмаком по опостылевшей физиономии, да так сильно, что от Сидорова осталась одна лишь левая нога. И эта нога долго кружилась в пустом черном небе, а потом упала в колодец в пяти километрах от места взрыва…

Ужасный Федя

Вокруг была тайга. Виктор Бомбаревич, за несколько лет отшельничества превратившийся из рядового энтузиаста в настоящего маньяка, торопливо шагал впереди, увлекая меня в это царство теней и неприятных ощущений, и даже не оглядывался. Мы шли на поиски снежного человека, который, по слухам, обитал где-то в этих местах.

А более ужасные места для подобных поисков и представить себе было трудно. Мы пробирались по руслу пересохшей реки, и часы показывали полдень, Если бы не они, я засомневался бы в том, что в таком мрачном мире вообще существует течение времени. Кроме нас вокруг не двигалось ничего. Темная стена леса словно затаилась, не шевелился даже туман, превративший небо в кошмарный колпак. Мне подумалось, что и река пересохла не зря любое движение в этом замкнутом пространстве порождало только тревогу и неуверенность. Тот, кто никогда в жизни не бывал в подобных местах, вряд ли поймет мое состояние – ведь меня пугал даже сумрак маленького сквера в центре столицы. А если еще подумать и о том, к кому мы направлялись в гости…

Впрочем, Виктор Бомбаревич, в недавнем прошлом тоже горожанин, не чувствовал себя неуверенно. Напротив, он не видел в окружавших нас пейзажах ничего отталкивающего. Прошлым вечером я услышал от него массу сбивчивых речей, воспевающих и прославляющих этот великий противный край. Я не разделял восторгов Бомбаревича, а он не разделял моих опасений.

Но какие бы разногласия не возникали между нами по этому поводу, в одном мы с ним были едины. Нам обоим во что бы то ни стало нужно было увидеть снежного человека. Неандертальца, как называл его Виктор.

Бомбаревич возлагал на этот поход большие надежды. Самого неандертальца он еще так ни разу за три года и не увидел. Но зато был обладателем большой коллекции его следов. Он был уверен в существовании неандертальца, причем на основании собранных данных мог описать особенности его внешности и повадок до малейшей детали. Он был помешан на этом объекте, и с тех пор, как эта «болезнь» стала прогрессировать, превратился в человека с узконаправленной мозговой деятельностью. Для него реально существовали только те вещи, которые так или иначе были связаны с предметом его мании. Я имел к этому прямое отношение – хотя мне всю жизнь было глубоко наплевать на этого снежного человека, но, так как я был близким другом Виктора, и к тому же имел неосторожность в письмах к нему выражать недвусмысленное недоверие по поводу его мечты, то пришлось расплачиваться. Виктор сделал все, чтобы вытянуть меня из центра цивилизации и окунуть с головой в это отвратительное царство. «Вас бы всех оттуда повытягивать хоть на недельку, – сказал он мне, – чтоб размяли свои мозги и кости».

«Хороши же мозги будут у меня после такого отдыха», – уныло подумал я и крикнул:

– Эй, Бомбаревич!

И тут же испугался звука собственного голоса. Чаща гневно зыркнула на меня со всех сторон, грозя расплатой.

Виктор на ходу недовольно оглянулся через плечо. Я стянул с себя нелегкий рюкзак и опустил на позеленевший плоский камень.

– Чего ты? – остановившись, спросил Бомбаревич.

Я махнул рукой, не намереваясь больше кричать. В этом насквозь пропитанном влагой и мерзкими предчувствиями воздухе голос менялся и производил неприятное впечатление.

Виктор нетерпеливо ждал. Вид у него был раздраженный.

– Погоди, не торопись… – негромко сказал я, вытирая пот со лба. Куда спешишь, успеется!

– Устал? – подозрительно поморщился Бомбаревич.

Но я ничего не ответил, наслаждаясь выпавшей минутой отдыха. Лямки нагруженного доверху рюкзака порядком намяли плечи – в нем была палатка и кое-что из утвари. Бомбаревич нес на себе гораздо большую часть общего груза, однако он даже не скинул рюкзак, ожидая, пока я приду в себя.

…Когда я приближался к этому краю на элегантном авиалайнере, я никак не предполагал, что вся эта затея с поисками неандертальцев будет выглядеть гораздо менее романтичной, чем представлялось. Мне тогда казалось, что нет ничего проще, чем отшагать по тайге километров сто с нагруженным рюкзаком на спине. Вернее, я чувствовал, что прогулка окажется более прозаической, но откуда мне было знать – насколько? Мы не прошли еще и десятка километров, а я уже едва волочил ноги, Бомбаревич утверждал, что все будет хорошо, очень интересно, и что я нисколько не пожалею, И на самом деле, я еще не жалел, но чувствовал, что после созерцания первого же следа, который нам повстречается, у меня пропадет всякое желание двигаться дальше.

Но все же мне хотелось увидеть след. По всей стране разгорелись страсти-мордасти вокруг этого мифического существа, и чтобы найти хоть какую-то точку опоры в формировании моего отношения к этой, так сказать, проблеме, нужно было прощупать все собственными руками. О том, чтобы увидеть живого неандертальца, я сейчас не думал. Для моих нервов это было бы слишком.

Бомбаревич уже уходил, легко перескакивая с камня на камень. И чем больше он удалялся, тем сильнее окатывали меня холодные волны страха. Я передернул плечами, подумав о том, как это Виктор мог совершать свои одиночные прогулки по этому ужасному лесу в настырных поисках еще более ужасного. Что может быть ужаснее существа с налитыми кровью глазами безумца, картинки с фантастическими изображениями которого заполнили все популярные книжки последних лет, я себе и представить не мог.

Рюкзак сам собой занял свое место у меня на лопатках, а ноги понесли вперед без моего ведома. Куда девалась усталость? Казалось, что из размытой туманом чащи глядят тысячи враждебных глаз, и как бы выдавливают меня из занимаемого пространства, заставляя ноги работать с удвоенной силой. Бомбаревич скрылся из виду и я, изо всех сил стараясь не запаниковать и нагнать его, раза два чуть не растянулся на скользких камнях. И лишь когда я увидел наконец его за поворотом русла, все неприятные ощущения, словно силой инерции, вынесло из меня вон.

Бомбаревич стоял напротив пологого склона и смотрел наверх. Я скользнул взглядом по его заинтересованному чем-то лицу и тоже задрал голову. Над нами возвышалось большое узловатое дерево, за ним темнела сплошная масса дикого кустарника. Больше ничего я не увидел.

– След, – сказал Бомбаревич.

Я пригляделся, близоруко щурясь. Рюкзак на мгновение стал невесомым.

– Ей-богу, след! – возбужденно повторил Бомбаревич, швыряя свою ношу под ноги. – Или я буду не я!

Он проворно вскарабкался по откосу и склонился над полоской всклокоченной, как мне показалось снизу, земли.

Мой рюкзак сам слетел с меня, и через секунду я тоже был наверху.

– Смотри… – задыхаясь, произнес Бомбаревич. Он отстранил меня рукой, другой тыча под ноги. – Это его след. Свежий. Он прошел тут совсем недавно!

Пространство еще сильнее сжалось вокруг меня, Мне стало не по себе. Я вытянул шею, стараясь разглядеть то, что увидел Виктор. Но это было просто углубление между камнями с торчащими из него измочаленными корешками жухлой травы.

– След? – переспросил я, приглядываясь лучше. – С чего ты взял?

Виктор тряхнул сжатым кулаком.

– Это он! – повторил он. – Это он! И далеко уйти от нас он не мог!

Он сорвался с места и принялся рыскать вокруг, осматриваясь.

Я присел на корточки. Конечно, это был след, но кто его оставил, сейчас можно было только догадываться. Трава была вырвана с корнями, словно по ней пробуксовало колесо машины. Но машина проезжать тут не могла. При некотором воображении этот след вполне мог сойти за тот, что я неоднократно видел на страницах журналов.

Из-за кустов вывалился Виктор и подскочил ко мне.

– Так… – сказал он, еще раз оглядев след. – Сворачиваем тут. Мы должны его догнать. Это верный шанс.

Он скатился вниз, подхватил оба рюкзака и швырнул их к моим ногам.

– Нужно идти быстро. – Он умоляюще посмотрел на меня, просовывая руку в лямку. – Иначе мы его упустим.

И тут я испугался уже по-настоящему.

– Ты с ума сошел! – Я схватил его за руку и машинально огляделся. – Ты хочешь ломиться – за ним так… и даже без оружия? Но он же свернет нас в бараний рог?

– Не свернет? – упрямо ответил Виктор, – Если бы котел, то свернул бы уже давно.

Сейчас он и на самом деле был похож на сумасшедшего. На одержимого. Вряд ли он сам верил в то, о чем сейчас сказал мне, для него собственные слова ничего не значили – они были призваны убедить меня. Если бы даже неандерталец слыл кровожадным убийцей, и это не остановило бы моего друга. Он походил сейчас на выпущенный из пушки снаряд, ловить который на пути к цели просто немыслимо.

Я это прекрасно понимал, и его ответ меня не убедил. Я снова вспомнил репродукцию из журнала, и меня затрясло, как от тока. Если я еще не верил в гоминоида реликтового, то в нечто более ужасное я поверил безоговорочно. Тут, за тысячи километров от родного дома, я готов был поверить во что угодно. Остатки романтики слетели с этого предприятия так стремительно, что у меня вдруг закружилась голова. Рядом стоял мои друг Бомбаревич, которому я доверял в любом деле, но мне вдруг показалось, что это и не Бомбаревич вовсе, а коварный и хитрый враг, пытающийся заманить меня в, ужасную ловушку.

– Витя… – произнес я, надеясь неизвестно на что, – Я дальше не пойду!

Бомбаревич безжалостно поглядел на меня. В его глазах появился странный металлический блеск.

– Трус ты несчастный! – вдруг процедил он с нескрываемой злобой. – Ну и катись на все четыре стороны!

Он стремительно повернулся и пошел прямо в вязкую мглу таинственной чащи.

Я замер в нерешительности, потом окликнул его, но на этот раз Бомбаревич и не подумал обернуться. И я понял, что мне не остается ничего иного, как двинуться вслед за ним. Если бы я даже и захотел возвратиться домой в одиночку, у меня ничего бы не вышло. Проклятая тайга прикончила бы мой разум прежде, чем я сообразил бы, в какую сторону идти.

Я подхватил рюкзак и, прилаживая его на ходу, проклинал все на свете. Бомбаревич скрылся из виду, и это было невыносимо. Снова крикнуть я поостерегся, и поэтому пришлось напрячь все силы и волю, чтобы, не поддавшись панике, нагнать его.

Бомбаревич продвигался поразительно быстро. Ныряя под низкие ветви деревьев, проламываясь сквозь цепкий кустарник, он словно шел по следу наверняка выбранной дичи. Я же, сколько не вертел головой и не вглядывался себе под ноги, ничего не видел. Только один раз попалась ветка, сломанная на высоте человеческого роста. Виктор мельком взглянул на нее, словно видел в ней подтверждение своих догадок, и устремился дальше. Со мной он так и не заговорил до тех пор, пока мы не вышли на большую поляну.

Пока мы совершали эту выматывающую экскурсию под пологом сырого леса, заметно потемнело. Туман не сгустился и не рассеялся, солнце, судя по стрелкам наручных часов, должно было находиться не так уж и низко, однако темно было так, словно кто-то покрыл невидимое небо густой маскировочной сетью…

– Болото, – сказал Бомбаревич и отступил на шаг.

Я огляделся. И правда – поляна была не поляной, а настоящим болотом. Там и сям из него торчали какие-то пеньки и кустики. Противоположный берег терялся в пелене тумана.

– Так, – коротко сказал Бомбаревич и неприязненно оглядел меня. Мое состояние, ясно, ему не понравилось. – Привал.

Я потянулся к лямкам рюкзака, благодаря неизвестно какую силу за это желанное препятствие, как вдруг услышал в стороне странный шум. Будто кто-то пнул пустую железную бочку.

Бомбаревич резко обернулся на звук, и я увидел, как изменился цвет его лица. Оно стало зеленым. Я моментально понял, что он чего-то испугался, и, чувствуя, как все внутри переворачивается, тоже оглянулся.

Невдалеке от нас, в тени обвисших деревьев, стоял он. Мне не нужно было долго его разглядывать, чтобы в этом убедиться. Я видел его уже сотни раз. Поражающим был только рост.

Неандерталец крепко стоял на ногах-бревнах и походил сейчас на вырезанную из гигантской колоды фигуру далеко не сказочного страшилища. Ни один волосок не шевелился на его гладкой, словно у породистой собаки шерсти, на теле не играл ни один мускул. Но его ужасные, красные глаза глаза навыкате, глаза изверга – медленно двигались, обводя нас с Бомбаревичем пустым холодящим взглядом.

Я вдруг подумал, что не выдержу этого противостояния. Бомбаревич не подавал признаков жизни, и мне показалось, что он умер, стоя. Но отвести своего взгляда от этих красных глаз я был не в силах. Мне думалось, что упусти я их хоть на мгновение, и в движение придет какая-то страшная пружина, которая сделает обстановку еще ужасней.

Занятый своими чувствами, я и не пытался разглядеть неандертальца подробнее. Мне показалось, что я могу так простоять, не мигая, и день, и два, и месяц, и год, лишь бы это чудовище тоже не делало никаких движений, но тут Бомбаревич тронул меня за плечо.

– Петя… – нервно прошептал он. – Ты видишь?

«Еще бы», – сказал я, но оказалось, что только подумал. С перепугу язык усох и не шевелился.

Неандерталец продолжал стоять, как пень, и мне вдруг показалось, что взор его потух. И в тот же миг Бомбаревич выступил вперед.

– Эй! – дрожащим голосом, но довольно ласково позвал он, и протянул к страшилищу руку.

Неандерталец отступил и задел головой массивную ветвь, расположенную метрах в трех от земли. Я услышал треск дерева.

– Не бойся нас!.. – осмелел Виктор и двинулся вперед.

Я, затаив дыхание и чувствуя, как отнимаются ноги, Напряженно следил за этой сценой.

Внезапно на краю болота позади неандертальца показались две размытые туманом фигуры. Они вынырнули из чащи так стремительно, что, увидев их, я вздрогнул. Это были люди, причем один из них с ружьем на плече, и они быстро приближались, о чем-то переговариваясь. Неандерталец повернул в их сторону массивную голову и вдруг с шумом потянул носом гнилой болотный воздух…

События развернулись молниеносно, я даже не успел сообразить, что к чему. Винтовка соскочила с плеча незнакомца и раздался приглушенный туманом звук выстрела. Я подумал, что стреляют в чудовище, но пуля угодила мне в живот и я, завертевшись на месте, словно ветряная мельница, полетел на землю. Головой я ударился о камень, из глаз посыпались искры. Но сознание я не потерял. Боли не было, был только шум в ушах. Сквозь этот шум я различил какое-то гиканье, затем кто-то истерически закричал:

– Бей гадов!

Мгновение спустя округу потряс неимоверной силы рев, такой, словно его исторгли сто паровых гудков сразу. Удивляться, поражаться и пугаться не было уже ни времени, ни сил. Не раздумывая более над тем, почему я до сих пор жив, размахивая руками и цепляясь за что попало, я попытался встать, но снова был сбит с ног. Впрочем, удар был не сильный и я, словно ванька-встанька, вскочил опять. Прямо перед моим носом мелькнули чьи-то ноги, поднятые в воздух, затем я увидел рядом с собой поражающе гигантскую сгорбленную фигуру неандертальца, который молотил своими ручищами-кувалдами, казалось, прямо по земле. Раздался еще один выстрел, но на этот раз пуля со мною не встретилась, и в суматохе я даже не мог разобраться, куда она полетела и вообще – в кого же на этот раз стреляли…

Неандерталец наконец разогнулся, держа в руке тщедушное на ее фоне тело Бомбаревича. Вся одежда Виктора была заляпана странной темной жидкостью, руки и ноги обвисли. Неандерталец швырнул его в меня, и я в который раз полетел на землю. В лицо плеснуло чем-то неприятно-теплым, и прежде чем безвольное тело друга придавило меня, я понял, что его голова так и осталась в пальцах неандертальца.

И в тот же миг краем глаза я заметил стремительно приближавшийся к моему лицу грязный сапог. Последовал сильный удар, и этого удара было достаточно для того, чтобы я наконец отключился.

Вероятно, я находился без сознания долго, потому что за это время успел прожить целую жизнь. Картины сменяли одна другую очень быстро, и к тому моменту, когда я открыл наконец глаза, я успел уйти от этого страшного события на много лет вперед. В этих снах Бомбаревич благополучно состарился и умер естественной смертью, реликтовый гоминоид так и остался существовать только на страницах журналов. А вот пуля, попавшая в меня, продолжала сидеть во мне, только не в животе, а в мозгу. Она ворочалась там в силу каких-то необъяснимых причин, вызывая боль, и ни на секунду не позволяла выкинуть из памяти идиотские-красные глаза привидения-неандертальца, которое оторвало голову Бомбаревичу-кукле.

Когда из кромешной темноты вдруг показалась сухая еловая ветка, озаренная дрожащим светом, я понял, что это не время сделало ложный ход, чтобы освободить меня от пули в мозгу, а я выпал из него, всего лишь отсрочив развязку этого страшного приключения…

Была ночь. Голова болела, но с животом было все в порядке, я это чувствовал, потому что будь иначе – не довелось бы мне видеть эти сны, и не болела бы так голова. Я скосил глаза в сторону огня и увидел рядом с собой веселый костерок с водруженным над ним квадратным котелком. От котелка поднималось марево, и по ту сторону сидели люди и разговаривали.

– Эй, проснулся? – сразу же услышал я тонкий голос одного из них и понял, что касается это именно меня.

Я напрягся, оторвал тяжелую голову от сухой травы, на которой лежал.

– Проспался? – Молодой парень лет двадцати встал надо мной.

Я мгновенно вспомнил грязный сапог, высекший искры у меня из глаз в тот, самый последний момент, и испуганно взглянул на его ноги. Совпадение было полным, и я отшатнулся.

– Привет! – снова сказал мне парень, наклонился и протянул раскрытую ладонь. – Добро пожаловать! Меня зовут Вася.

Я торопливо сел и поджал под себя ноги. Под глазом неприятно засаднило.

– Отойди-ка от него! – громыхнул раздраженный голос из-за костра.

Вася нехотя повиновался, а я тем временем огляделся.

Кроме Васи там было еще двое. Один сидел, второй – тип с крайне неприятной внешностью – встал и, кутаясь в замызганный брезентовый дождевик, подсел ближе ко мне.

«Попался!» – мелькнуло в голове, когда я разглядел его получше. Уж слишком отвратительной показалась мне эта рожа, и я нутром почувствовал, что ничего хорошего ждать от этих людей не придется. Это были нехорошие люди. Мне тотчас припомнился ужасный неандерталец… и несчастный Бомбаревич без головы.

– Очухался? – довольно-таки миролюбиво спросил тип с неприятной внешностью.

«Наверняка это сбежавшие из лагеря уголовники», – подумал я.

– Ну-у?! – противно взвизгнул Вася и затряс кулаками над моей головой. – Отвечай – очухался?!

Я почувствовал себя безумно скверно. Третий, за костром, уткнув подбородок в руки, сложенные на коленях, с каким-то непонятным любопытством наблюдал за всей этой сценой.

– Развяжи-ка ему язык, – обратился тип к Васе и тот, кивнув, радостно потянул из костра полыхающую рваным пламенем увесистую головню.

– Ы… ы… – завыл я, шаря вокруг руками. От безысходной тоски на глаза навернулись слезы. Может быть это просто шутки?

Силы вдруг оставили меня, я обмяк, и в этот же момент головешка очутилась у меня под носом. Раздался треск обгорающих волос, в лицо дохнуло нестерпимым жаром. Шутками тут и не пахло.

Эти головорезы церемониться со мною не собирались – я еще не понимал, что именно им от меня нужно, но чувствовал, что целым и невредимым отсюда уже вряд ли уйду. Да и уйду ли вообще?

– Зачем пришел? – спросил Вася, отвел пламя от меня и снова склонился, пытаясь заглянуть в мои перепуганные глаза. – Рассказывай, да поживей!

Я опять хотел заговорить, и опять у меня ничего не вышло. Обводя эти привидения безумным взором, я исторгал из себя только нечеловеческие звуки.

– Э-э… да он же немой! – сообразил вдруг Вася.

Третий, до того не издавший ни звука, поднял наконец свою голову с колен.

– Ты что, парень? – озабоченно спросил он из-за костра. – Никак и на самом деле язык прикусил?

– Не прикусил… – сказал Вася, словно замирая от восторга перед намечающимся открытием. – Проглотил! А ну, покажь язык! – взвизгнул вдруг он и с такой силой дернул меня за челюсть, что в первый миг мне показалось, что она вообще отделилась от лица.

– На месте язык, – разочарованно произнес он, закончив осмотр. Притворяется, гадина! – И снова замахнулся на меня дымящейся корягой.

– Стоп! – вступился вдруг за меня третий, и я невольно отметил про себя, как выгодно он отличается внешностью от своих неотесанных спутников. Было сразу видно, что он выходец из большого города. Это прямо-таки бросалось в глаза.

– Послушай, парень… – обратился он ко мне. – Приди в себя и успокойся.

Если бы он знал, чего от меня сейчас требует! Мозг буквально кишел дикими мыслями. Полное спокойствие будет только на том свете, промелькнула вдруг дурацкая мысль. Как сейчас у Бомбаревича.

При мысли о Бомбаревиче меня снова затрясло. Но я тут же вспомнил о пуле в животе и потянулся к нему руками. Пальцы мои нащупали исковерканную бляху ремня. Острый рваный край впился под ноготь, и я сморщился от боли. Но теперь мне стало понятно, почему я выжил при прямом попадании.

Я открыл рот, чтобы задать наконец хоть какой-нибудь вопрос, но из глотки снова полились непонятные звуки. Язык не работал. Вероятно, от беспрерывных кошмаров у меня что-то случилось с речью.

– Ладно, парень… – оскалил зубы тип с неприятной внешностью, наблюдая за тем, как я ощупываю свой язык дрожащими руками. – Давай-ка ответь нам: ты пришел сюда за снежным человеком?

Я уже знал, какого ответа от меня ждут и решил, что хуже не будет, если я не совру. Поэтому я с готовностью кивнул.

Вася склонился над котелком и длинной щепкой перемешивал его содержимое. От котелка шел приятный дух, и я почувствовал, как здорово проголодался.

– Ну и как… повидал? – Вася впился в меня гнусным вызывающим взглядом.

– Разумеется, повидал, – ответил за меня тип в плащ-палатке. – Отчего же тогда, скажи мне, язык у него усох?

– Ладно, – сказал вдруг интеллигент. – Оставим это. – Он снова обратился ко мне, и в его голосе я вдруг почувствовал нечто такое, что сразу же умерило все мои к нему симпатии. – Не знака, парень, как там тебя зовут, да и знать не хочу. Много вас тут в последнее время, исследователей разных, развелось, только жить нам мешаете. Этот дуралей, с которым ты пришел, давно тут воду мутит. Видите ли, неандерталец ему понадобился! Вот и посмотрел! – вдруг заорал он на меня. – И с каждым так будет, кто свои нос совать не перестанет! Понятно? Наш Федя не любит этого, он в зоопарке жить не хочет.

– Правильно! – в тон ему поддакнул Вася. – Все вы – сволочи ученые, так и норовите кого-нибудь в клетку засадить!

– Да мусор он, и дело с концом, – проворчал тип в плащ-накидке.

– Что мент, что ученый – сейчас одно и тоже! – не унимался Вася.

Я ошалело переводил взгляд с одного на другого. Как-то сразу я уловил это странно прозвучавшее сейчас имя – Федя…и сообразил, кому именно оно принадлежит.

– Так что молись, вонючка! – Вася поглядел на меня с какой-то патологической ненавистью. – Мертвец ты уже, как и твой друг!

– Федя! – вдруг позвал интеллигент.

За его спиной в темноте ночи что-то шевельнулось, вздрогнуло, словно осела гора земли, и через мгновение из-за костра на меня глянули ужасные красные глаза.

От неожиданности я сильно вздрогнул. Казалось, дурной сон прокручивается заново. Гигантский неандерталец стоял передо мной, согнувшись в три погибели, и одна его скрюченная рука упиралась в землю. В другой он крепко держал какой-то бесформенный предмет. Интеллигент глянул на этот предмет и укоризненно покачал головой.

– Фе-едя… – сказал он, морщась от отвращения. – Где же твоя культура? За столом ведь сидим!

Неандерталец недовольно вытянул губы в трубочку и прижал предмет к могучей груди. Я пригляделся, и неожиданно понял, что это была за штука.

Это была голова Бомбаревича, деформированная почти до неузнаваемости. От столь ужасного открытия я снова захрипел и дернулся, порываясь вскочить и бежать, Но Вася ловко влепил мне своей деревянной ладонью по шее. Голова моя обвисла, и, валясь набок, я чуть не угодил в костер.

Когда я пришел в себя, ужасной головы в руках неандертальца не было. Он сидел у костра, гора мяса и шерсти, и величественно, словно Гулливер над лилипутами, возвышался над своими приятелями. Перед ним стояла банка сгущенного молока, и он ковырял в ней пальцем, выгребая остатки содержимого. В компании этих бандитов он выглядел еще более устрашающе, чем тогда, на болоте…

На лбу у меня вздувалась огромная шишка. Очевидно, это позаботился Вася, чтобы привести меня в чувство.

– Не стоило и пугаться, – сказал мне интеллигент. – А ты ведешь себя, словно женщина в истерике. Но ведь ты не женщина, а искатель приключений, и поэтому должен знать, что вокруг тебя – жизнь, которая блещет всем своим разнообразием и целиком состоит из всяческих потрясений. Однако ты этого не знаешь. Это незнакомо таким цивилизованным слюнтяям, как ты. Я не берусь судить о том, как бы повел себя в подобной ситуации твой друг, но ты сегодня оказался не на высоте. Ты каждую минуту валишься в обморок. Почему так? Потому что ты трус. И я совершенно не понимаю – зачем ты вообще приперся в этакую глухомань?

Он знал, что ответа от меня ожидать не придется, и сразу продолжил:

– В любом случае, парень, прогулка эта была твоей последней прогулкой на свете. В этом лесу ты и умрешь, точно так же, как и твой настырный друг. – Он помолчал, словно проверяя мою реакцию на это заявление. – Так надо. И никто никогда не узнает, куда вы с ним исчезли, и это будет правильно.

От этих слов у меня захватило дух. Это было страшное чувство, и я едва снова не отключился, но тут Вася встал и направился ко мне. В руках у него была винтовка с коротким стволом, и я подумал, что он сейчас же меня и убьет…

– А ликвидацией твоей, – сказал интеллигент, – займется…

– Федя! – радостно взвизгнул Вася.

Неандерталец, поглощенный вылизыванием банки, услыхал свое имя и отбросил жестянку. Он протянул ко мне громадные руки, и чуть было не затушил при этом костер. Я задергался и попытался отползти, однако Вася снова влепил мне по шее.

– Поднимайся! – заорал он, и вдобавок больно ткнул в спину прикладом.

– И проворней двигай ногами, когда очутишься в лесу, – напутствовал меня тип в плащ-палатке. – Фортуна – штука капризная. Кто знает – может спасешься?

Вася противно заржал – мое спасение никак не входило в планы этих головорезов. Они наверняка были уверены в том, что живым мне отсюда не выбраться!

Я вскочил на непослушные ноги и вдруг затрясся. Во мне проснулось чувство жизненной силы, которое ни за что не хотело мириться с создавшимся положением. И если я сам, сломленный и безвольный словно тряпка, не имел уже ни сил, ни желания сопротивляться надвигающейся смерти, то это чувство, точно загнанная в угол змея, задергалось в страшных конвульсиях, и, брызгая ядом, рвалось на волю. Мне оно уже не подчинялось. Мое сознание в этой борьбе за жизнь не играло уже никакой роли.

Федя явно почувствовал перемену, происшедшую во мне. Слишком резво для своей массы он вскочил и замер в напряженной позе, по-прежнему не спуская с меня своих гипнотизирующих глаз. Все остальное, кроме этого взгляда, исчезло для меня. Я перестал быть человеком, и потому Федя почувствовал наконец во мне самую что ни на есть полноценную безмозглую дичь. А хищник и жертва в момент встречи понимают Друг друга с полувзгляда.

Но Федя почему-то медлил, и я понял, почему. Он ждал команды от своих хозяев.

Дисциплинированный боец!

– Пош-шел! – рявкнул вдруг Вася и ткнул меня кулаком под ребра.

И я пошел. А затем побежал. Что мне оставалось делать? Уже обогнув ближайший куст, я услыхал голос интеллигента.

– Отпустишь подальше… – кричал он, видимо, неандертальцу. – А затем утопишь в болоте… и чтоб никаких следов!

Я содрогнулся. Проворно перебирая ногами, нырнул в кромешную темноту и помчался, не разбирая дороги. Мысли сбились в испуганный комок и затихли. Мной овладел древний инстинкт примитивных предков, который распределял энергию мышц куда рациональней, чем разум. Чудом я увертывался от внезапно выныривавших из мрака стволов, и ноги, несмотря на засевшую в них противную слабость, ни разу меня не подвели, а руки, помогая туловищу продираться сквозь заросли цепкого кустарника, превратились в гибкие и сильные щупальца. Мне тогда казалось, что я даже и не дышал, дыхание только расслабляло и мешало.

А в голове намертво засело страшное видение – чудище Федя. Это видение гнало меня вперед, как мотор – торпеду. Ужаса я тогда не испытывал никакого, все ощущения исчезли, образ неандертальца стал для меня символом смерти – вечного врага всего живого. А от этого врага не защитят никакие эмоции, тут необходимы только решительные действия. Вот я и действовал.

Через некоторое время до меня донесся новый звук, и я сразу понял, что это такое. Я ждал этого звука. По моим следам выпустили неандертальца, и он ломился за мною через чащу, словно локомотив. Мои мышцы заработали в три раза проворнее, но тут начала сказываться неподготовленность тела к подобным соревнованиям. Ноги заплелись, я налетел на дерево и упал на гибкую стену сырого кустарника. За спиной уже явственно были слышны звуки исполинских шагов и отрывистое рычание зверя. Теперь я нисколько не сомневался в том, что минуты моей жизни сочтены, но непроизвольно подчинился неистребимому инстинкту, и, бешено вращая глазами в поисках свободного пути, снова вскочил на заплетающиеся ноги.

Тело мое словно разрывалось на части. По лицу струился то ли пот, то ли кровь… Пальцы на руках не действовали, как будто были отморожены. Меня опять занесло на кусты, и в панике я кинулся прямо сквозь них. За спиной раздавался треск ломающихся деревьев вперемежку с яростным сопением. А у меня из горла рвался дикий крик отчаяния, словно я уже чувствовал, как страшные скрюченные пальцы-кинжалы Феди впиваются в спину.

Но этого не произошло. Я заметил возникшую вдруг впереди какую-то темную живую массу, и, чудом увернувшись от нее, понял, что это было. Это был медведь. Уже потом, много времени спустя, я стал понимать, что именно случайная встреча с ним и спасла мне жизнь. Но тогда бездействующий мозг пронзила ослепительная вспышка уже не сдерживаемого ничем страха, и с этого момента я уже мало что помню.

Я помню только шум страшной драки, завязавшейся за моей спиной, а также, как утопая в мертвой холодной жиже и постоянно проваливаясь в нее с головой, отчаянно размахивал руками и дергал ногами. Мне все время казалось, что я уже давно завяз в болоте, утонул, но мои ноги неизменно находили опору, и я все же выныривал.

Продолжаться до бесконечности так не могло, и я наконец отключился. А включившись, увидел над собой яркое солнце и услышал возбужденные голоса людей. Да, это были люди. Это были уже хорошие люди!

Дальше все происходило как во сне. Но я не спал, а жил, двигался, и даже кое-как общался с окружающими. Я понимал, что каким-то чудом спасен, что нахожусь среди людей, которые не хотят мне зла, понимал, что страшного Феди рядом нет и что мне уже вообще нечего бояться. Но мозги мои действовали плохо, они словно слиплись, ссохлись после хорошей стирки, и соображал я с большим трудом. Как потом мне рассказали, на все расспросы я только затравленно улыбался и ничего не отвечал. Меня тогда даже не волновало, каким чудом я спасся, я подавлял в себе жуткие воспоминания, и радовался только тому, что голова моя на месте, а не где-то там, в тайге, в чаще, в лапах у мерзкого чудовища, а больше мне ничего и не надо было. Может быть я тогда просто сошел с ума. Вероятно, остальные это видели тоже.

Через некоторое время, так ничего и не добившись, меня отправили домой, в столицу, и там я оказался в психиатрической лечебнице. Но меня это не смущало. В лечебнице было лучше, чем на болоте в ту ночь, и поэтому я принял такой поворот дела как должное. Со мной занимались врачи, хорошие специалисты. Ведь я потерял дар речи, хотя никакого огорчения от этой потери не испытывал. Мне вообще не хотелось говорить. Вероятно, и с мозгами у меня было все в порядке, только я не хотел признаваться в этом окружающим, чтобы они своими расспросами не будоражили ненужных воспоминаний.

Но говорить я все же разучился на самом деле.

Мало-помалу я приходил в себя и впитывал поступающую извне информацию. Я наконец узнал, что таинственного реликтового гоминоида до сих пор никто не видел, что от Бомбаревича нет никаких вестей, и что вообще никто не знает, что же все-таки с нами приключилось. Несколько раз в больницу приходили какие-то типы то ли из органов внутренних дел, то ли из государственной безопасности, и пытались меня расспрашивать. Но и у них ничего не вышло. Я знал не больше, чем они. Как бы там ни было, а информацией я ни с кем не пожелал делиться.

Прошло еще некоторое время, и понемногу я стал похож на нормального человека, хотя говорить по-человечески так и не начал. Из больницы меня выписали домой. Побездельничав еще некоторое время, я пошел на работу. Друзья устроили меня рабочим в маленькую типографию. Для того, чтобы снова стать страховым агентом, каковым я был до злополучной поездки в тайгу, нужно было заново выучиться говорить.

И скоро я все-таки ощутил потребность в языке. Вместе с тем, как ко мне понемногу возвращалась ясность ума, на меня снова стали наваливаться страшные воспоминания. А наедине с ними я чувствовал себя очень скверно. Мне снова стали необходимы отошедшие во время болезни на задний план друзья, а для полноценного общения с ними без языка было не обойтись. К тому же я понимал, что в покое меня все равно не оставят – завеса над фактом странного исчезновения Бомбаревича все еще не была приподнята. Ключ к этой тайне находился только у меня, и все заинтересованные прекрасно это понимали. Да и не было уже смысла что-то скрывать. Я снова был здоров, и сам жаждал полного раскрытия этой тайны. Неопознанные призраки назойливые спутники моего сознания, мне были ни к чему.

Я стал ходить на прием к одному известному психиатру, который взялся вернуть мне речь. В тот день я сидел в безлюдном холле в ожидании приема и лениво поглядывал на включенный телевизор, Передавали новости. Я о чем-то думал, как, вдруг мое внимание непроизвольно переключилось на изображение на экране, и я вскочил, потрясенный. Я еще не разобрался в том, что я там увидел, но меня вдруг затрясло с такой силой, словно я опять очутился в тайге, перед тем страшным костром. Кто-то вошел в холл с улицы и застыл за моей спиной, тоже, вероятно, вглядываясь в экран, а я сделал несколько неверных шагов вперед, чтобы яснее разглядеть то, что было передо мной.

Экран показывал… ужасного Федю! Эту мерзкую харю и красные глаза я не в состоянии позабыть ни за что на свете. Федя сотрясал своими ручищами крепкие стальные прутья, отгородившие его от остального мира, но движения его были какими-то вялыми и неуверенными. Я никак не мог понять, куда же подевались все его проворство и сила, пока не услыхал наконец звуковое сопровождение этих кадров.

Твердым и бесстрастным голосом диктор вещал о том, что за несколько дней до этого неандерталец был случайно подстрелен пограничниками, принявшими его за нарушителя границы. За спиной у этого, так долго скрывавшегося (или скрываемого?) от науки существа был обнаружен прикрепленный ремнями к телу вместительный ранец, плотно набитый… наркотиками! Есть подозрение, что действует преступная банда, использовавшая этого реликтового гоминоида в своих низменных целях. Ведется расследование. К неандертальцу допущены ученые.

Откуда-то из недр сознания поднималось знакомое чувство животного страха, перед глазами снова появился яркий жуткий свет костра с дымящимся над ним квадратным котелком. Вспомнилась ехидная рожа гнусного Васи, затем – въедливый и не обещающий ничего хорошего голос безымянного. Дойти до интеллигента я не успел. Чья-то рука сжала мое плечо, и, подскочив от неожиданности, я затравленно обернулся.

На меня в упор глянули знакомые холодные глаза.

(Утопишь в болоте… И чтоб никаких следов.)

– Привет, – сказал интеллигент.

На нем был элегантный, отнюдь не дешевый костюм, от него исходил назойливый запах дорогих одеколонов. Если он и тогда, в тайге, в грязной лесной одежде мало походил на своих неотесанных спутников, то сейчас выглядел прямо министром.

Диктор говорил о погоде, где-то дальше по коридору, выходящему в холл, хлопнула дверь, а мы все стояли друг против друга.

– Слушай, немой… – наконец сказал он, словно взвесив что-то в уме. Он так тщательно выговаривал слова, что это казалось неестественным.

Мимо проскользнула медсестра, и, мельком взглянув на нас, скрылась за дверью. Наверняка мы походили сейчас на добрых друзей.

– Если ты не хочешь стать еще слепым и глухим, – продолжал он, – то ты прочно позабудешь обо всем, раз и навсегда.

Он убрал руку с моего плеча.

– Понял?

Мне не оставалось ничего другого, как судорожно кивнуть. Он наверняка заметил страх, прущий сейчас из меня, как паста из тюбика, и ухмыльнулся.

– Федя помнит о тебе, – добавил он. – Хорошо помнит. Ведь ты так подло от него тогда ускользнул! И унес свою голову! Вот из-за этой несчастной головы он и потерял покой и осторожность!

Он быстро огляделся.

– А теперь ступай домой, – сказал он уже громче, повернулся ко мне спиной и выскочил на улицу.

Ноги меня не удержали, и я упал в кресло.

В тот день я так и не явился к врачу. Я думал о нашей мафии, которая с такой легкостью отрывает головы своим любознательным жертвам, словно это тараканьи лапы или крылышки мотылька. Конечно же, это была мафия, а для кого же еще Федя мог таскать через границу целые мешки наркотиков? Интеллигент уверен в том, что я послушаюсь его совета. А такая уверенность свойственна людям только одной профессии. Мафия отрывает головы другим, но вот до ее головы не суждено добраться ни одному смертному – никогда.

В поисках информации о подробностях поимки Феди я развернул свежую газету. В ней сообщалось о том, что пойманного гоминоида переправили для лечения и изучения в столицу, и поместили в крупнейший центр для подобного рода исследований.

Прочитав это, я почувствовал, что все предыдущее мое лечение пошло насмарку, потому что мозги опять дали крен в ненужную сторону. Я понимал, что для жестокой мафии, которую представлял интеллигент, я не опасен, иначе меня давно бы уже не стало. Моя жизнь сейчас была в абсолютной безопасности – это в том, что касалось мафии. Но я продолжал размышлять. Я представлял себе механические рычаги этого чудовища Феди, именуемые руками и ногами… Он ранен, значит никто не осведомлен о подлинной силе, заключенной в его мускулах. Этот Федя хоть и не человек, но и не зверь уже, раз мафия нашла с ним общий язык в таком ответственном деле. А ум плюс нечеловеческая сила могут запросто свернуть любую решетку и добраться до намеченной цели. И вдруг… это невозможно, но если все-таки допустить… вдруг Федя узнает, где находится моя голова, которая так ему и не досталась?..

Я забился в самый угол своей темной квартиры и боялся подойти к окну. Я снова стал самым несчастным человеком на свете. И я решил бежать из своего дома, бежать из города, бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого места.

(И чтоб никаких следов…)

Я сходил с ума, и для этого были все основания: этот центр, где находится клетка с ужасным Федей, расположен за каменной оградой через улицу – прямо напротив моего окна.

Александр Чернобровкин

Побег в зону

Рассказ
1

Из кабины подъемного крана я вижу много чего, даже волю. Она начинается за увенчанным колючей проволокой забором, огораживающим недостроенную пятиэтажку – жилой дом для военнослужащих части № 9593/26 или попросту – двадцать шестой зоны, колонии усиленного режима, в которой я оттянул три с половиной года из семи, подкинутых мне судом. Обычно за территорией зоны работают только те, кому до выхода осталось всего-ничего, но начальничкам, видать, надоело по углам кантоваться, хотят до зимы заиметь по собственной квартире, а опытней меня крановщика на зоне не найдешь. Поэтому, вот уже пятый месяц по рабочим дням с восьми утра и до пяти вечера с часовым перерывом на усваивание пайки, сижу я в железно-стеклянном «скворечнике» в полутора десятке метров от земли и в свободное время любуюсь свободными людьми, разгуливающими по свободным улицам свободного города.

Стройплощадка расположена на окраине, среди приземистых частных домов. Ближе к центру город как бы подрастает, переходит в кварталы трехэтажных «хрущоб», потом – панельных девятиэтажек брежневских времен. Ну, девятиэтажки мне до одного места, а вот трехэтажки очень интересуют, особенно та, крайняя слева. Вывески отсюда я не могу разглядеть, но уверен, что там на первом этаже столовая, потому что на пустыре рядом с домом в полдень скапливается до двух десятков грузовых автомобилей разных марок Знаю я эти столовые на окраинах – зачуханные и дешевые, с поварихами в грязных халатах и с пережаренными котлетами, – сам когда-то шоферюгой работал. В таких столовках не едят, а брюхо набивают, чтоб язву не заработать, с удовольствием в другую бы сходили, но эта – единственная по дороге, связывающей город с домостроительным комбинатом. Комбинат расположен километрах в пяти от меня, но я его вижу, слишком большой он, много корпусов, похожих отсюда на коробки хозяйственных спичек, выкрашенных в палевый цвет. Чуть ближе ко мне около комбината дымит трубой маленький заводик. С комбината продукцию умудряются вывезти с помощью двух десятков автомобилей, а с заводика не только машинами, но и поездами отправляют. Видать, хитрый советский завод, так называемый «почтовый ящик»: малость цехов, изготовляющих ложки-плошки, на поверхности и немножко – раз в пять поболее – под землей, изготовляющих что-нибудь секретное. Ну, мне секреты страны родной до того же места, что и девятиэтажки, меня больше поезда интересуют. Отходят они всегда в одно и то же время: один в восемь пятнадцать, а торой в час пятнадцать дня. Может есть еще третий и четвертый, но я не сутками торчу в «скворечнике». Отправляются поезда в неизвестном мне направлении. С тех пор как я попал на зону, у меня появилась странная тяга к неизвестному, особенно к тому, что находится как можно дальше от любимых нар. Поду-мал-подумал я и решил не ждать три с половиной года, прямо сегодня ублажить свою тягу к неизвестному, узнать куда едут поезда. На утренний я не успел, придется дневным отправиться. И сделаю это сегодня или буду сидеть до звонка – и не рыпаться.

А все из-за квартиры. Работал бы себе и дальше на металлургическом заводе, не знал бы, почем пайка на зоне, так не ужилась моя «ненаглядная» с собственной матерью, захотелось ей самой кастрюли по печке двигать. Сняли квартиру – дорого. Тут какая-то сволочь и подкинула жене идейку, чтоб устроился я в автобазу Минтяжстроя, там, мол, квартиру через пять лет дают. Только не предупредил, что там еще и семь лет можно получить. Я до армии закончил автошколу и полгода работал шофером, но за пятнадцать лет растерял все навыки. Мне бы дождаться весны, по сухим дорогам восстановить их, а я в ноябре ухватился за баранку. Зима сначала слякотная была, не дороги – каша манная. И вдруг в одну ночь, благодаря двадцатиградусному морозу, превратились дороги в катки.

Ну я и покатался. Впереди меня «Жигуленок» шел, за рулем резвый сопляк сидел. Газанул он – и развернулся поперек дороги. Я по тормозам и руль вправо. Меня как крутанет – и кидануло на левую обочину, на деревянную будку автобусной остановки. Я в эту будку на своем автокране как в гараж въехал. Автобусы ходили плохо, народу в будке валом было. Почти все успели выскочить. Адвокат успокаивал меня после суда: мол, семь лет – это тьфу за трупы женщины и ребенка…

Адвокату легко плеваться: не ему сидеть. А мне половины срока с ушами хватило. Сейчас не могу даже понять, как я умудрился на действительной почти столько без особого напряга отслужить, ведь на атомной подлодке житуха похуже, чем на зоне. Молодой был. И теперь вроде бы не старик, а невмоготу без воли…

Вот и машина с обедом. И зеки, и солдаты охраны узнают ее по звуку двигателя, никогда не путают. Братья-зеки повставали с самодельных лежанок, где загорали, ожидая подвоза кирпича, потягиваются, разминаются, готовясь к работе ложкой. Зашевелился и часовой на вышке, «молодой» по прозвищу Губошлеп, конопатый и толстогубый деревенский парень. Он торчит на вышке весь рабочий день, как и положено «молодому», и обед для него – единственное развлечение за девять часов. Сейчас откушает «дед» по прозвищу Битюк и подменит его на пятнадцать минут, чтобы проглотить обед. И не дай бог Губошлепу задержаться хотя бы на минуту – сразу получит пинок под зад, а если на две – то и кулаком в толстые губы. С зеками «дед» себе такое не позволил бы, те бы ответили.

Машина въехала на территорию новостройки, выгружают бачки. И нам, и солдатам готовят на одной кухне, и есть будем одинаковыми черновато-серыми ложками из черновато-серых алюминиевых тарелок, только охрана чуть в стороне, поближе к воротам. Братва уже выстроилась у бачков, ждут, когда выдадут солдатам. Жду и я, но не обеда.

– Эй, на кране! – орет прапорщик Потапенко, толстый и красномордый: насосался зековской крови.

– Чего? – отвечаю я, высунувшись из кабины.

– Давай вниз – обед!

– Сейчас, кран сломался, надо доделать.

– Потом доделаешь, слазь! – грозно приказывает прапорщик и тут же забывает обо мне, потому что его тарелки бачковой наполнил лучшими кусками, а Потапенко не может на них смотреть равнодушно: слюной захлебывается.

Я сижу в кабинке еще минут десять, глотаю слюну и стараюсь не смотреть вниз, на солдат и братву. Успею поесть, все-таки последний обед в неволе, можно и потерпеть. И успокоиться надо, потому что сердце вдруг заколотилось так, словно лечу вниз головой с крана.

Когда я получил свою пайку, Битюк уже отобедал и разминал сигарету с фильтром. Деньги у «деда» водятся, подрабатывает «пассажирством» – носит зекам с воли чаек, водочку и все такое прочее. Я нерешительно потоптался на месте, точно никак не мог выбрать, где бы присесть, а потом устроился на ящике из-под стекла, поближе к охране. И лениво ем. Так медленно, что Губошлеп успевает прибежать, справиться с первым – жиденьким борщом – и с жадностью принимается за второе – «конский рис» – перловую кашу. Голодный блеск в глазах солдата пропал, черновато-серая ложка пореже летает от миски ко рту. Губошлеп поглядывает на часы на руке прапорщика и прислушивается к разговорам. Бедолага, соскучился на вышке по человеческой речи!

– Слышь, начальник?! – обращаюсь я к прапорщику Потапенко. – Мне на кран надо, лебедка барахлит.

– Вали, – разрешает прапорщик, подобревший после сытного обеда.

– Трос все время травится сам по себе, – продолжаю я объяснять, будто получил отказ, – надо опустить чуток, а он метра на три проваливается…

– Я же сказал: иди, – благодушно произносит прапорщик и широкорото зевает, показывая черные, прокуренные зубы.

– …А когда подымаешь, тоже проскакивает, – рассказываю я, вставая с ящика. Понимаю, что прапорщик вот-вот разозлится и отменит разрешение, но продолжаю. Мне надо, чтобы объяснения застряли в дырявой голове Губошлепа, а случится это только тогда, когда они переплетутся с раздражением прапорщика.

Я своего добился. Потапенко захлопнул пасть на половине очередного зевка и рявкнул:

– Катись на свой долбанный кран, пока я не передумал! Губошлеп, словно приказ относился к нему, запихивает в рот целый ломоть хлеба, допивает одним глотком компот и бежит к вышке. Я же неспеша перехожу на противоположную сторону дома и лезу на кран. Наверху выкуриваю сигарету, наблюдая за Губошлепом. Вернулся он на пару минут раньше, под зад или в морду не получил и поэтому, подражая прапорщику, зевает. Минут десять будет зевать и потягиваться, а потом заснет. Облокотится на перила, прислонится головой и плечом к стойке, поддерживающей крышу, пристроит автомат, чтобы не падал, – и захрапит. Кроме меня никто пока не догадывается об умении Губошлепа спать стоя. Я случайно узнал, когда в ветреный день чуть не зацепил железобетонной плитой вышку. Плита прошла в полуметре от головы солдата, а он даже не пошевелился. В обеденный перерыв я спросил Губошлепа:

– Не испугался?

– Чего? – не понял он.

Я объяснил.

– Да?! – удивился он, пошевелил толстыми губами и строго произнес: – Ты это, поосторожней, а то еще убьешь!

– Да я пошутил, она метрах в двух прошла, – соврал я, догадавшись, что не видел Губошлеп плиты. Не видел, потому что спал.

– Ну, ты все равно поосторожней, – еще раз посоветовал он и посмотрел на меня настороженно: знаю ли о его тайне и не выдам ли?

Знаю, салага, знаю, зелень подкильная! Но закладывать тебя не собираюсь, сам попользуюсь твоей любовью поспать. Тогда и появилась у меня мысль о побеге. Два месяца я ее вынашивал, изучал местность вокруг стройки, подмечал все, что может пригодиться: и столовую, и заводик, и эшелоны. Сегодня я проверю, насколько толково все продумал и правильно ли рассчитал время.

Я развернул стрелу крана к дому, затем к забору. Нижний конец стропа, висевшего на крюке, болтался в нескольких сантиметрах над колючей проволокой. Я опять повернул стрелу к дому, затем вынес чуть за забор и потравил трос. Губошлеп уже обнимал автомат, наверно, спит. Я свистнул на всякий случай. Сморило беднягу! Сегодня «деды» отобьют у него не только охоту спать на посту, но и почки. Отобьют и мне, если поймают. Я видел, какими привезли двоих беглецов. Их минут на десять положили между бараками, чтобы вся зона могла полюбоваться. Один до сих пор в больнице лежит, а второй, в ожидании когда выпустят подельника и накинут срок, по вечерам сидит на нарах и почесывает на руках и ногах жуткие сине-красные шрамы от собачьих укусов. На солдат он зыркает с такой лютой ненавистью, что от них после каждого взгляда должна бы оставаться только кучка пепла да облачко дыма вонючего.

Я вылез из «скворечника», перебрался на стрелу. Правду говорят, что произошли мы от обезьяны, по крайней мере, когда висишь на порядочной высоте, цепкость в руках появляется звериная. На всякий случай я повозился немного с тросом, будто подтягиваю его (это руками-то!), полез дальше, к концу стрелы, к шкиву, с которого свисает трос. Стрела порядком проржавела, не поймешь, в какой цвет была выкрашена в последний раз. Шкив тоже ржавый по бокам, но паз отшлифован тросом, поблескивает.

Я посмотрел на Губошлепа, на дом. Никому до меня дела нет: спит часовой, кемарят прапорщик и «деды». Да им и не видно меня, кран закрывает. Ну, с богом!

Чего я не учел – это количества лопнувших проволочек на тросе. Слишком их много оказалось. Рукам ничего, в перчатках были, а бедра ободрал здорово. Хорошо, что не счесало то, что между ними! Кавалерийской походкой добрался я через пустырь до проулка между одноэтажными приземистыми домами и упал в серую от пыли траву у забора, ожидая крика «Стой!» или выстрела. Сердце у меня колотилось так, что, наверное, не услышал бы их. Но я так ничего и не дождался и крикнул сам, шепотом:

– Свобода!

2

Стоило мне закрыть глаза, как сразу вспоминал детство, первую поездку по железной дороге. Мне тогда было десять лет, но до сих пор помню переполненный общий вагон, пыль на бледно-желтой оконной раме в купе, двойное толстое грязное стекло и круглое женское лицо с бородавкой на подбородке и ярко-красными напомаженными губами, которые оставляли розовые пятнышки на белке сваренных вкрутую яиц, постепенно исчезающих во рту. Еще было душно и хотелось пить, и от вида жующей напомаженной пасти тошнило, но вставать нельзя было, потому что место сразу же займут, и стук колес нагонял тревогу и подозрение, что дорога никогда не кончится.

Сейчас стук колес нагонял радость, и чем бойчее они спотыкались на стыках рельсов, тем веселее становился я и мысленно подгонял тепловоз, чтобы ехал как можно быстрее и как можно дальше. Я сидел в углу товарного вагона без крыши, на одном из двух погруженных в него ящиков и курил папиросу за папиросой, и в промежутках между затяжками помахивал рукой в такт колесам. Красный огонек вычерчивал в темноте дуги, постепенно тускнел, и тогда я вновь делал затяжку и, словно не вдыхал дым, а выдыхал огонь, заряжал кончик папиросы жаром. Когда надоедало махать или начинало подташнивать от курева, я съедал заварное пирожное, хрупкое и липкое одновременно, и запивал его кисловатым виноградно-яблочным соком из трехлитровой банки, крышка которой в двух местах была пробита гвоздем. Все это я приобрел в магазине по пути от столовой к заводу. Маленький такой магазин, разделенный на две половины, в одной торгуют промышленными товарами, в другой – продовольственными. Покупал без очереди, приговаривая:

– Машина ждет! Слышите – тарахтит под окном?

У обочины напротив входа в магазин стоял с работающим двигателем «ЗИЛ»-самосвал с бело-серым от присохшего раствора кузовом. Обзавелся я машиной на пустыре у столовой. Привлекла она мое внимание тихо гудевшим под капотом масляным фильтром: двигатель остановили минуты две-три назад. Значит, водитель только что пошел обедать, вернется не скоро. Дверцы не были заперты, в кабине еще стоял запах дешевых сигарет и одеколона «Шипр». На крючке между спинками сидений висели авоська с пустым термосом и скомканной газетой и замасленная кепка. Кепку я одел на голову, чтобы короткая стрижка не бросалась в глаза. Уж слишком я привлекал внимание прохожих, когда шел к столовой, хоть на мне и была одета обычная рубашка в зеленую и коричневую клетку, а не зековская фланка, и ни чем я не отличался от работяги-строителя, бегущего в обеденный перерыв в магазин. Прохожие смотрели на меня кто испуганно, кто сочувствующе, а одна бабка сначала себя перекрестила, а потом меня, причем как-то воровато, словно мочила пальцы в чужом компоте и боялась, что застукает хозяин. С замком зажигания «ЗИЛа» я справился быстро, этому меня еще в автошколе научили. Трогаясь, забыл снять машину с ручного тормоза и чуть не заглушил двигатель. Водитель, видать, слишком увлекся жратвой, потому что не заметил, как угоняют машину, по крайней мере, из столовой не выскочил, но на всякий случай я немного проехал к центру города, а затем повернул в сторону хитрого завода, куда, отоварившись по пути в магазине, и добрался благополучно за десять минут до отправления поезда.

Вот уже половину дня и часть ночи вагон, добросовестно отсчитывая стыки на рельсах, увозил меня курсом на северо-восток, и все большим становилось расстояние между мной и зоной усиленного режима, и все меньше оставалось шансов у охраны и милиции поймать меня. Наверняка я уже за пределами области и здесь меня пока не ищут, во всесоюзный розыск объявят недельки через две-три, когда время заставит их расписаться в собственной беспомощности. Значит, можно спокойно развалиться на ящике, как собака на жужалке, и обстреливать струями папиросного дыма бледную, перепуганную, луну, надбитую слева.

На северо-востоке, куда едет поезд, находится Белоруссия, а в Белоруссии – Беловежская пуща, а в пуще – деревянная избушка лесника. Живет в этой избушке мой сослуживец по подводной лодке Мишка Драник. Два с половиной года прожили мы с ним в одном отсеке и продежурили на одном боевом посту. За службу мы стали даже не друзьями, а братьями и не представляли, как сможем жить порознь. Еще как смогли, в гости и то не удосужились приехать друг к другу! То-то он мне «обрадуется»: свалился беглый зек на голову! Нет, Мишка не подведет – на то он и друг! – укроет и документами поможет обзавестись. Только бы добраться до пущи. Мишка мне столько рассказывал о ней, что, кажется, стоит мне попасть в пущу, с закрытыми глазами найду его избушку…

Поезд замедлил ход, облегченно погудел и встал, лязгнув буферами. Где-то вдалеке забрехали собаки и, как бы подразнивая их, закукарекал петух. Что-то громко хлопнуло, словно порывом ветра распахнуло огромную дверь. Такое впечатление, будто поезд остановился на окраине деревни, сейчас машинисты попьют молока, выпрошенного у сердобольной старушки, и поедут дальше.

Мимо вагона прошел человек. Шаги были твердые, гравий жалобно поскрипывал под ногами, словно его толкли в ступе. У соседнего вагона человек остановился, закашлял надсадно и часто схаркивая, совсем по стариковски, что не вязалось с молодецкой походкой. Вновь заскрипел под ногами гравий и вскоре шаги затихли в направлении головы поезда. Оттуда послышался перезвон переезжающего по рельсам подъемного крана и голос, отдающий короткие команды. Что это были за команды я понял, когда услышал удар чего-то тяжелого, наверное, одного из ящиков, погруженных в вагоны, о железо. Сотрясение от удара передалось и мне. Кажется, разгружают поезд.

Я встал, выглянул из вагона. Впереди, у тепловоза, горели яркие прожектора, освещающие погрузо-разгрузочную площадку и нижнюю часть подъемного крана. Стрелы не было видно, и казалось, что большой светлый ящик висит в воздухе сам по себе, а четыре устремленные вверх стропы – его лапки, тонкие и несгибающиеся. Ящик плавно долетел до кузова грузовой автомашины и медленно опустился в него. В кузов залез человек, оторвал у ящика подогнувшиеся лапки – стропы. Машина, казалось, присела от нагруженной на ее спину тяжести и так и не смогла встать, поэтому натужно, возмущенно, взревела и на брюхе поползла прочь от крана, а на ее место бодро закатилась вторая. Марку машин я не знал: военные, на таких не ездил.

Не успели погрузить вторую машину, как из-за длинного пакгауза с заколоченными накрест окнами появилась третья. Здорово работают! На то они и вояки..! А если вояки, значит, милиция останавливать и обыскивать не будет – почему бы мне не воспользоваться услугами Министерства обороны? На станции мне делать нечего, там постоянно дежурят наряды «легавых», которые нюхом почуют сбежавшего зека, натасканы. Болтаться где-то поблизости и ждать попутный товарняк тоже смысла нет, потому что уже светает, заметят и сообщат куда надо. Да и неясно, где я нахожусь, может никуда больше ехать и не надо. По крайней мере лесополосы здесь не такие, как в моих краях, сосны и елки в них попадаются. Была не была, прокачусь на автомобиле, а будет не по пути, вернусь сюда ночью и воспользуюсь опять услугами Министерства путей сообщения.

Я отошел подальше от погрузо-разгрузочной площадки, выбрал на дороге самое раздолбанное место, – все в рытвинах и кочках, да еще и подъемчик тут был небольшой, – засел в кустах и стал поджидать. Оказывается, не так уж и просто запрыгнуть на машину, даже если она едет очень медленно. В третью из погруженных на площадке мне вскочить не удалось, пришлось ждать четвертую. Она была последней и если бы и с ней промахнулся, пришлось бы ждать возвращения первой, что было бы очень не в масть. К счастью, водитель на четвертой неопытный, не переключился на нижнюю передачу и застрял в глубокой колдобине. Я с пацанячьей резвостью сиганул в кузов, уселся позади, упершись спиной в ящик, а ногами в задний борт. Как бы ящик не поехал на крутом подъеме в мою сторону, не размазал по борту. Халтурщики чертовы, могли бы закрепить ящик в кузове, веревок пожалели.

Ехали неспеша, все больше лесом и полями, изредка попадались села, как бы присосавшиеся белыми опухолями аккуратненьких домов к дороге. На улицах было пусто, в домах не светилось ни единого окна и придорожные фонари бездельничали. Казалось, что села мертвые, покинуты людьми. И животными: хоть бы одна шавка загавкала вслед машине. Все обленились, только жрать и спать умеют. А может вру на них, может устали за день и теперь набираются сил для новых трудовых подвигов. Хлеба у них здесь знатные, пшеница стеной стоит, кажется, никакой косилкой не возьмешь. Лишь колосья немного колышатся при порывах ветра, и в утренних сумерках поле становится похожим на серое с белесыми полосами пены море после шторма.

Вскоре стало совсем светло, над лесом появилась багровая макушка солнца. Было оно справа от меня, значит, едем на север. Такой курс меня устраивал, если бы мог, крикнул бы водителю: «Так держать, военный!» Осталось определить, в каких краях мы находимся. Дорожные указатели мне не видны, привстать надо, а это делать рискованно, могут заметить со встречной машины. Поэтому я изредка выглядывал из-за борта автомобиля, пока на обочине встречной полосы не заметил большой синий щит с написанными белой краской названиями трех населенных пунктов и расстояниями до них. С географией у меня в школе слабовато было, на службе чуток натаскали, но не настолько, чтобы сразу догадаться, что такое Припять и где она находится. Вроде бы речка такая есть и вроде бы на Украине, а может и не речка, а город и не на Украине, а в Белоруссии. В общем, где-то что-то такое есть в тех краях, куда мне надо. Да и в ломку было вылезать из машины и пешедралом добираться до Беловежской пущи. Когда-нибудь все равно приедем, тогда и отправимся топтать землю…

Машина начала сбавлять ход, посигналила. Я подполз к правому борту, прильнул к щели между досками. Чуть впереди белела будочка из свежеоструганных досок. Из нее вышел солдат с автоматом на плече. Правой ладонью солдат хлопал по рту, наверное, зевал. Трудная у бедолаги служба – не дают спокойно поспать. Автомобиль ехал все медленнее, видимо, водитель выжал сцепление. Солдат вышел на дорогу и исчез из поля зрения. Зато теперь мне стал виден щит на обочине. На белом фоне большими красными буквами было написано:

СТОЙ!

ОПАСНАЯ ЗОНА!

РАДИОАКТИВНОЕ ЗАРАЖЕНИЕ!

Доездился! Видать, на ракетную точку привезли. И из машины не выпрыгнешь, солдат заметит. Вот он – морда заспанная, придерживает рукой поднятый шлагбаум – свеже-струганный брус с поперечными красными полосами – и зевает. Ничего, мимо такого я как-нибудь проскочу. Впрочем, и проскакивать незачем, ведь забора или колючей проволоки не видно, ракетная точка не огорожена. А может тут что-нибудь другое?..

И тут меня осенило: Припять – это ведь Чернобыльская атомная электростанция, взрыв там был в конце апреля! Вот так-так! Ну и влип же я – из одной зоны сбежал в другую!..

Я перебрался на насиженное место у заднего борта, уперся в борт ногами и закурил папиросу. Да, делишки! Что ж мне теперь делать? Назад – далековато, вперед – рентгенов нахватаешься под завязку. Хотя, всё не так уж и плохо. Радиации я не шибко боюсь, служил на атомной подлодке и ничего – не лысый и жена не жалуется. Приходилось даже реактор ремонтировать. Ну, не сам реактор, а какую-то там систему, труба в ней треснула, утечка была охлаждающей жидкости. Работали по полчаса. Одели меня в скафандр, сунули в руки тазик со спиртом – вперед! Тазик оставляли в «предбаннике», а когда возвращались из реакторного отсека, обтирали спиртом скафандр. В «предбаннике» я снял шлем и отхлебнул из тазика самую малость, на пару пальцев. Спиртуган чистый, градусов под сто, и в отсеке температура тоже под сто, вставило меня, дай Боже, через полчаса не только руками и ногами, а и языком еле ворочал. Выходит, что не из-за радиации, а из-за опьянения так мало работал каждый. Пили же все, потому что пьяного никакие нейтроны-протоны не берут. Меня во всяком случае не взяли и Мишку, другана моего, тоже: уже двух пацанов настрогал, как сообщил мне лет десять назад в письме. Эх, Мишаня, топать мне еще до тебя и топать, и неизвестно, доберусь ли. С такой прической как у меня трудно будет проскочить, самое лучшее – отсидеться где-нибудь пару месяцев, пока стану похож на нормального человека и милиция обо мне подзабудет. И безопасней этой опасной зоны ничего не придумашь.

А почему бы и нет? Радиации я не боюсь, к станции лезть не буду, не пацан – бестолково рисковать разучился; людей здесь нет, выселили всех, если верить газетам, уверен, что все шмотки и жратву с собой они не утащили, можно будет одежонку подобрать поприличней и чуток поднажрать мордень. Одна беда – опять под охраной жить буду, опять в зоне. Но теперь я ведь свободный человек: хочу – здесь живу, не хочу – свалю куда хочу.

Грузовик, набирая скорость, покатился по длинному спуску. Мимо нас просвистела встречная машина, первая за все время езды. Я привстал и увидел пятнистый, приземистый, похожий на надувшуюся лягушку бронетранспортер. Кажется, приближаемся к пункту разгрузки. Пора мне десантироваться. Я подождал, пока бэтээр скроется из виду, а мой грузовик, взбираясь на подъем, окончательно выбьется из сил и будет ползти еле-еле. Выпрыгнул удачней, чем запрыгнул, – с первой попытки! И сразу нырнул в придорожные кусты, успев заметить, что машина чуть вильнула вправо. Увидел меня военный или нет? Кажется, нет, по крайней мере, не остановился, покатил дальше, постепенно исчезая, будто всасывался в дорогу. Счастливого ему пути – семь километров асфальта под колесами! А мне – безлюдных тропинок, вроде той, что шла по лесополосе параллельно дороге. Я пошел по ней вниз: вниз всегда легче, а меня что-то на сон потянуло, сказывалась пробеганная ночь.

Солнце уже припекало вовсю, от ночной прохлады не осталось ни следа, даже в тени деревьев жарко, словно лучи отражались от земли, как от зеркала, и попадали под кроны. Сильно пахло цветами. Их тут – море. То-то коровам раздолье. Я бы с удовольствием попил местного молочка. Или ко крайней мере воды. Но даже паршивого ручейка нет, хотя обычно по дну ложбины какая-нибудь, пусть вонючка, но протекает. Пришлось перебивать жажду ягодами – гледом, кажется. Терпкие какие-то, от таких не только пить, а и есть перехочешь. Чтобы приглушить неприятный вкус во рту, я закурил папиросу. Идти дальше сламывало, я присел у кустов, потом прилег.

Эх, красота-то какая – солнце, небо голубое, чистый воздух, как бы чуть вспрыснутый цветочным одеколоном! И главное – свобода!

Я лег поудобней, лениво досмоктал папиросу и чуть не заснул. Нет, так нельзя: вдруг какая-нибудь сволочь заметит с дороги. Я, превозмогая лень, встал, нарвал травы, постелил между кустами, там, где кроны их почти смыкались. Завалившись на ложе из травы, отвязал от левой руки авоську с папиросами, положил рядом. Даже если и буду прыгать во сне, авоська не потеряется, значит, пусть отдохнет от меня.

3

Разбудило меня лопотание. В полусне я увидел склонившегося надо мной старика с выступающим совковой лопатой, небритым подбородком, на который свисали длинные, похожие на пожухлые листья, губы, о чем-то предупреждающие меня, но слова вязли в губах, разжижались, превращаясь в полузвуки, и падали на меня со шлепком, как коровьи лепешки, а в промежутках между ними из беззубого рта стравливался с присвистом смрадный воздух, точно губошлеп потерял, зубы пожирая падаль. Я махнул рукой, отгоняя старика, наткнулся на колючие ветки – и проснулся.

Никакого старика, конечно же, не было. Лопотание доносилось откуда-то сверху, то ли с верхушки склона, с которого я спустился, то ли с неба, покинутого солнцем, но еще светлого. Я привстал и раздвинул ветки над головой. Вон он – виновник моего пробуждения – в небе. Защитного цвета вертолет кружился над чем-то, расположенным за склоном. Кружился долго. Потом завис, точно раздумывал, сесть или нет, решил, что не к чему, и стремительно полетел в сторону железнодорожной станции. Лети, друг, лети, не хватало, чтобы ты случайно меня обнаружил.

Интересно, над чем он там кружился? Зря технику гонять не будут, если только не за водкой посылали: наши вояки – ребята бравые: страну не продадут, но пропить могут. Видать, там действительно что-то важное – почему бы не посмотреть? Все равно мне надо идти в ту сторону, на север, искать пристанище поближе к Мишкиному дому. Я привязал авоську к левой руке, выполз из кустов на четвереньках. Что-то жарко мне вдруг стало, и я вытер пот со лба рукавом рубашки. В ноздри шибануло мертвечиной. Ну и вонючий же хозяин был раньше у рубашки! Хоть снимай ее. Тут еще цветы разблагоухались, обрадовались заходу солнца, как будто днем запахи немного увядали под лучами. Такое впечатление, словно я иду по парфюмерной лавке и давлю пузырьки с духами и одеколонами. А птицы в воздухе раскричались так отчаянно, будто неделю не жрали, хотя пищи им вокруг – завались, кузнечики вон надрываются, будто ринулись все вместе перепиливать столетнее дерево – такой треск стоит. Я закурил папиросу, чтобы приглушить какофонию звуков и запахов, но после двух затяжек выкинул: противная до отвращения, каким курево бывает, когда заболеешь гриппом или простудишься. Видать, просквозило меня во время ночных поездок, надо поскорее найти какую-нибудь хибару и залечь в койку.

Взобравшись на вершину склона, я замер удивленный. Вдалеке виднелись несколько зданий – завод – не завод, элеватор – не элеватор, а Бог знает что. Одно из зданий было разрушено наполовину, словно в него угодила бомба, скинутая с вертолета, который недавно здесь кружил. Взрывной волной посбивало, как чешуйки с рыбы, листы обшивки со стен, оголились, как кости, балки. Поражало запустение вокруг зданий, как будто кто-то обмел их огромной метелкой из перьев. От полуразрушенного здания шел запах гари, едкий и липкий, пропитанный жиром, может быть, человеческим. Если бы здание было чуть поменьше, я бы подумал, что это крематорий. Солнце уже зашло, а здание продолжало светиться, напоминая тусклое зеркало, отражающее лучи, едва пробивавшиеся сквозь тучи. Свечение было импульсным, казалось, что кто-то большой и невидимый роняет внутрь полуразрушенного здания, в дождевую воду, наполнившую его до краев, большие и невидимые камни, и в месте их падения жирная пленка на поверхности воды вспыхивает разными цветами, и к краям разбегаются светящиеся волны, переплескиваются через стены и летят над землей все дальше и дальше, пока не исчезнут за горизонтом. Светящиеся волны свободно проходили сквозь деревья и холмы. И я для них не был непреодолимым препятствием, они втекали в меня, наполняли все тело радостным чувством, какое у меня было, когда принимал присягу, на моем темечке вдруг появлялась семейка приятно щекочущих муравьев, я чуть не всхлипывал от счастья. Волна укатывала дальше, унося с собой приятные ощущения, оставляя в моем теле тоску и тревогу, как будто меня сейчас поведут на расстрел за измену Родине. Мне становилось жутко смотреть на пострадавшее от взрыва здание, словно вот-вот должна была подойти моя очередь в крематорий или стать очередным камушком.

А ведь это Чернобыльская атомная электростанция. И полуразрушенное здание – четвертый реактор. А светящиеся волны – радиация…

Я испугался. И не столько радиации, сколько жуткой тишины, окружающей станцию. Очередная светящаяся волна не наполнила меня радостью, будто я стал непроницаемым, и она наткнулась на меня, толкнула в грудь. Я попятился и изогнулся, точно собирался встать на задний мостик, чтобы волна могла перекатиться через меня. Но она вдруг нашла лазейку в моем теле, впиталась в него и медленно стекла в ноги, которые онемели и приросли к земле. Я превратился в ваньку-встаньку, мог поворачивать корпус в разные стороны, отклоняться вперед-назад, но оставался на месте, потому что центр тяжести тела оказался в стопах и сдвинуть меня с места можно только надавив сбоку на них. Поняв это, я повернулся боком к очередной светящейся волне и, когда она ударилась об меня, подпрыгнул. Мне удалось оторвать ноги от земли, волна сбила меня, и я покатился вниз по склону. Подо мной затрещали кусты и даже трава, причем ломалась она со стеклянным звоном, и мне показалось, что качусь по битым бутылкам, осколки больно врезаются в тело, оно становится мокрым и горячим от крови.

Катился я, пока не налетел на куст шиповника. Боль от шипов была похлеще, чем от придуманных осколков, она сняла тяжесть с ног, передвинула центр тяжести тела туда, где ему положено быть. Я вскочил на ноги, и они побежали сами по себе. Причем туловище немного отставало от них, как бы должно было преодолевать вихри, которые создавали ноги, а голова отставала от туловища, и с удивлением наблюдала за летящими впереди ногами и туловищем, и тяжело дышала.

Как долго я бежал – не знаю. Видимо, часа три, не меньше, потому что когда остановился, на небе светила луна. Впрочем, остановился – не то слово. Я растянулся во весь рост, перевалившись через поваленное дерево. Оно было трухлявым, треск пошел такой, будто я сломал обе ноги. Туловище мое наконец-то догнало их, голова – туловище, а тяжелое, сиплое дыхание – голову и комком застряло во рту. Бежать дальше я не мог: не было сил.

Отдышавшись, я с облегчением понял, что бежать и не надо. Светящиеся волны не доберутся сюда, потому что между мной и станцией теперь слишком много холмов и деревьев. Поляна, на которой я лежал, казалась не имеющей никакого отношения к беде, произошедшей в нескольких километрах отсюда. Все на поляне было сонным и мирным. Земля пахла грибами и фиалками. Где-то неподалеку радостно журчал ручей. Звуки и запахи были нормальными, не резали слух и обоняние. Лунный свет обволакивал деревья, кусты и травинки, как бы упаковывал их в тонкую серебристую фольгу, чтобы сберечь такими для новогодних елок, а сама луна была похожа на лицо беременной женщины – умиротворенная и чуточку мечтательная, спокойно ожидающая, когда нальется полностью, заполнит изогнутую полоску слева. Сравнение показалось мне ужасно смешным. Сначала я смеялся тихо и вымученно, как бы поддерживая компанию, потом захохотал все безудержнее и безудержнее, пока не захлебнулся собственным смехом.

Пролежал я на поляне минут пять, а почувствовал себя отдохнувшим несколько часов. Свежие силы прямо распирали мое тело, казалось, если я сейчас не вскочу и не пойду дальше, то взорвусь от их переизбытка. Я закурил папиросу, наполовину высыпавшуюся и согнутую, видать, помял пачку во время бегства от волн, бодро, как по команде «Подъем!», подпрыгнул с земли и пошел через поляну по тихой, мягкой траве. Атомная станция где-то севернее меня, значит, надо идти на юг, примерно на луну.

Вскоре я вышел на дорогу, не ту, по которой меня вез грузовик, та была четырехполосная, а эта – трех и давно не ремонтированная. Такие дороги обычно соединяют город с селом, в чем я и убедился, отмахав километра два и наткнувшись на дома. Именно наткнулся, потому что издали принимал их за лесополосы, лишь когда приблизился вплотную, заметил, что между деревьями стоят дома, темные и неприветливые. Ни единого окна или фонаря не светилось. Ни единого звука не слышалось. Казалось, что люди, животные и даже электричество затаились, ожидая чего-то страшного. Как бы они меня не перепутали с этим страшным: только открою дверь в какой-нибудь дом, как везде загорится свет, выскочит народ с дубьем и кольем и забьет меня, приняв за очеловечившуюся радиацию. Впрочем, никто не выбежит, потому что никого здесь давно уже нет. Но поверить в это было трудно, глядя на целые и кажущиеся в темноте ухоженными дома.

Село большое, на райцентр тянет. Я долго ходил по безлюдным, погруженным во мрак улицам, присматривался и прислушивался, надеясь найти хоть какой-нибудь признак жизни. Не нашел и решил остановиться в доме на окраине, поближе к лесу. Дом был крыт оцинкованным железом, которое засветилось, когда луна выползла из-за туч, и создавалось впечатление, что крыша сделана из мутного стекла, а внутри дома горит большая лампа – хоть что-то, напоминающее о жизни в этом мертвом селе. Судя по крыше, хозяин здесь жил рачительный, из тех куркулей, с которыми советская власть безуспешно борется семьдесят лет. В таком доме должно быть всё и на все случаи, к соседям ни за чем ходить не придется.

Калитка во двор была закрыта, и я ее закрыл за собой, причем автоматически, как бы под влиянием чужой привычки к порядку. От калитки к дому вела заасфальтированная дорожка, вдоль которой у земли была натянута толстая проволока для собаки, чтобы могла добраться в любом уголке подворья до непрошенного гостя. От проволоки к будке извивалась по земле цепь с расстегнутым ошейником, длинным и широким, на таком не собаку, а теленка держать или собаку с теленка. Подворье заканчивалось двумя сараями, за ними шел огород, упиравшийся в лес. Дом был справа, ладный такой, с большими окнами и с навесом над крыльцом. На крыльце валялся амбарный висячий замок, видать, сбитый с двери. На всякий случай я постучался. Эхо от стука было коротким, будто упало внутри дома в глубокую яму. Я толкнул дверь и зажмурил глаза, ожидая вспышки света. Дверь открылась бесшумно и никто не включил свет. Я замер на пороге, не решаясь войти в чужое жилье, говорил себе, что бояться нечего, этот дом теперь ничей, но никак не мог сделать шаг вперед, словно впереди меня ожидала та же участь, что и хозяев – быть выгнанным. В нос мне ударил запах зверобоя, наверное, висит в сенях на стенах, заготовили для самолечения. Моя теща всегда настаивала на зверобое самогон, утверждала, что не только запах сивухи отбивает, но и лечит от всех болезней. Не знаю, лечит ли он или нет, зато у тещи всегда была уважительная причина опрокинуть рюмашку, а так как у тещи постоянно что-нибудь болело, зверобоя каждое лето она запасала вагон и маленькую тележку. Воспоминание о родственнице примирило меня с чужим жильем и прогнало дурацкий страх.

Я достал из кармана коробку спичек, зажег одну, от нее – клочок бумаги, валявшийся на полу, и уверенным, хозяйским, шагом вошел в дом.

4

Самая главная примета свободного человека – вставать, когда хочешь. Кто-то, может, не согласится со мной, но это его личные трудности, а у меня все хорошие воспоминания начинаются с того, как я выбрался из постели не по звонку будильника. Впрочем, сейчас у меня нет будильника, мог бы прихватить, но не захотел. Пользуюсь ходиками, висящими на стене. Они уже старые, краска облупилась даже на кукушке, отчего птица кажется общипанной. Она только что выскакивала и хриплым, испуганным, голосом откуковала полдень. Сейчас я встану, схожу умоюсь под краном во дворе, потом отрежу от подвешенного к потолку на кухне копченого окорока, пахнущего можжевеловым дымом, солидный шмат и буду жевать его со сладким печеньем, пока не разгорится печка и не вскипятит чайник Продуктов у меня много, особенно мяса и круп, насобирал по селу. Сначала брал все подряд, потом самое вкусное, но все равно кухня завалена банками, мешками, коробками и ящиками. Особенно много мяса, свинины, закрученной в сыром виде в трехлитровые банки, как варенье, но только не на зиму, а на лето, ведь в холодильник все не засунешь. Так же много печенья и конфет, несколько ящиков, принес их из магазина. Вот только с хлебом туго, мука есть, но я печь не умею. Поэтому мешок с ней стоит в дальнем углу, мыши прогрызли мешок в нескольких местах, жрут муку без зазрения совести и успели проложить белую дорожку от мешка к норе. Надо будет кошку завести, видел я одну в соседнем дворе. Облезлая, худющая, заметила меня – зыркнула дико и шасть в кусты. Озверела, бедняжка, из такой получится хороший охотник за мышами.

Я лениво выбираюсь из-под ватного одеяла, опускаю ноги на пол. От пола тянет сыростью и плесенью, а от стен – влажной известью, точно белили их вчера вечером или сегодня утром. И вообще дом пропитан слишком сильными запахами. Первый день я как-то не замечал этого, а теперь они становятся все резче и резче, даже дышать трудно. Я хотел переселиться в другой дом, но и там не лучше, только запахи немного не такие. И с акустикой здесь что-то непонятное. Уже на второй день я начал слышать, как капает вода из крана во дворе, как шелестят листья в саду и в лесу, потом дошло до того, что я начал слышать падение пылинки в доме. Представляете, какой грохот стоит вокруг меня? Иногда он усиливается настолько, что у меня начинают болеть уши, будто по ним с размаху хлопнули ладонями. Что-то подобное я на службе испытал, когда три американских противолодочных корабля сели на хвост нашей подлодке и обстреливали нас из гидроакустических «пушек». По лодке со всех сторон и вразнобой словно огромными кувалдами молотили, ничего делать не можешь – ни спать, ни есть, ни службу нести, – одно желание – стукнуться головой обо что-нибудь твердое и острое, чтобы она раскололась и грохот выплеснулся из нее. Трое суток казнили нас янки, мы уже на пределе были, и если бы командир не сумел оторваться от них, пришлось бы всплывать и рассекречивать подлодку. Нашел и я способ отрываться от шумов и запахов. Заметил, что днем они послабее в доме, а ночью – на свежем воздухе. Так и живу: днем отсыпаюсь в доме, а по ночам шляюсь по селу, «хожу в гости».

Сейчас полнолуние, по ночам так светло, что и фонарей не надо. Обычно я обхожу все село, ненадолго заглядываю в дома, роюсь в шкафах и столах. Я уже не боюсь, что застукают хозяева, перебираю вещи и бумаги неспеша, пока не достанут запахи и звуки. У меня теперь имеется полный гардероб на все времена года. Есть и документы – водительские права на одно имя и свидетельство о рождении и военный билет на другое. С такими ксивами не пропадешь, можно ехать куда хочешь, устраиваться на работу и поплевывать на милицию: документы выданы местными органами власти, а вся страна знает, что это за район, никто не пристебается с вопросом почему у тебя нет паспорта. Облучился паспорт и сдох – вот почему! Эх, поскорее бы в путь. Загляну к Мишке, чтобы с женой установить связь, и поеду дальше, пока срок давности не выйдет. А может и без жены обойдусь, похолостякую малость.

Ох, скорей бы волосы росли! Ладно бы только запахи и звуки доставали, а то еще и видения всякие чудятся. Позапрошлой ночью я видел в той стороне, где атомная электростанция, огромный оранжево-красный гриб, какой бывает при взрыве атомной бомбы. Я было подумал, что еще один блок рванул. Но ведь писали, что остальные блоки остановлены, и по радио ничего не передали, ни по нашему, ни из-за «бугра».

У меня есть транзистор, слушаю новости иногда, чтоб совсем от жизни не отстать, а то опять какая-нибудь перестройка начнется, а я и знать ничего не буду.

А этой ночью я покруче диковинку видел. По небу она летала. Желтая и круглая, на луну похожа. Я сначала ее за луну и принял, а потом гляжу – движется, причем так быстро, что задняя половина как бы растягивалась и казалась смазанной, и неправильно как-то летела, не так, как самолеты или вертолеты, а будто по невидимой прямой, проходящей около Земли. Сперва диковинка пронеслась с юга на север, затем – с востока на запад. Я думал, больше не появится, как вдруг заметил ее летящей низко над землей и прямо на меня. Я хотел упасть под забор и закрыть голову руками, словно услышал команду «Вспышка спереди!», но диковинка опустилась в лесу на землю. Вскоре опять появилась, полетела в другую сторону и опустилась примерно в том месте, где я очухался после бегства от АЭС, на той полянке с серебристыми деревьями и травой и с радостно журчащим ручейком. Может диковинка там водой заправлялась? Ведь летающим тарелкам нужна вода, чтобы было из чего суп варить, без которого тарелка – не тарелка. Впрочем, моя диковинка не была похожа на НЛО, по крайней мере, на те, изображение которых я видел в журналах и газетах, и вела она себя странно: словно шарик от настольного тенниса, прыгала по земле, только подлетала все время на одинаковую высоту и скакала не по прямой, а по кругу, центром которого была атомная электростанция. Такое впечатление, будто там находится колышек, к которому привязан поводок, удерживающий диковинку. Хоть она была и светлая, а казалась мне черным вороном, кружащим над трупом: что-то в ней было отталкивающее, вызывающее страх и неприязнь. Мне хотелось взять что-нибудь потверже и потяжелее и запустить в нее. Я был уверен, что в случае попадания она со звоном разлетится на миллион блестящих осколков, которые посыпятся на землю, зароются в нее и к утру дадут такие же всходы, как взорвавшийся реактор, только видимые человеческим глазом…

Позавтракав окороком с печеньем и чаем с печеньем, я пошел на огород за клубникой. Урожай ее в этом году богатый и ягоды крупные, с кулак. Сначала я думал, что это только у моего хозяина-кулака все кулаковатое, а потом заметил, что и у соседей ягоды не мельче. Видать, все в этом селе мичуринцами были в школе. Я набрал полную миску ягод, пошел в дом, потому что уже одуревал от запахов земли, цветов и еще чего-то очень противного и от шелеста травы, листьев и веток. Один раз мне даже почудилось, что слышу, как журчит сок в стволе дерева. Чертовщина какая-то!

От нечего делать я побродил по комнатам, включил телевизор. Знаю, что нет электричества, а все равно каждый раз, когда прохожу мимо телевизора, включаю его. Убедившись, что экран не загорается, включаю транзисторный приемник. Создается впечатление, что телевизор работает, есть звук, но нет изображения. Передают новости – ничего нового. Батарейки в приемнике старые, слабенькие, но все равно орет он слишком громко, за что и лишается права голоса.

Делать нечего, а спать не хочется. На кухне стоит «лекарство» – самогон. Я нашел его в погребе. Две десятилитровые сулии – бутылки с длинными узкими горлышками – стояли в дальнем углу, накрытые старой клеенкой. Спроси у хозяина, зачем ему столько, наверное, не нашел бы, что ответить, буркнул бы: жрать не просят. По русским меркам я не пьяница, но жена никогда не держала водку про запас, знала, что выпью, если найду. У меня такой характер: есть – выпью, нет – на нет и суда нет. Только в одиночку пить не люблю, привык разговором закусывать. А здесь поговорить не с кем, разве что с фотографиями хозяев и их детей. Заезжий халтурщик увеличил и разрисовал маленькие черно-белые фотографии и теперь на меня со стены смотрели розовощекие, алогубые и синеглазые мужчины и женщины, все примерно одного возраста и только по фасонам одежды можно догадаться, кто родители, а кто дети. И те, и другие похожи на подгримированных покойников. Пить с такими – волком взвоешь.

Я сходил на кухню, с помощью шланга от стиральной машинки подсосал из сулии, как из бензобака, кружку самогона. Был он желтоватый, настоянный на лимонных корочках, и вонял как цитрусовая бражка, причем сильнее, чем вчера. Я еле втолкнул в желудок это пойло. Алкоголь действует на меня плохо – не так, как я хотел бы, – в сонливость вгоняет, особенно, если потрепаться не с кем. Поэтому я подошел к размалеванным фотографиям, высказал все, что я думаю о них и о фотографе-халтурщике, пошел на боковую.

Спал вроде бы не долго, разбудили меня шаги в комнате. Я затаил дыхание и сильнее зажмурил глаза, как делал в детстве, надеясь, что если я никого не вижу, значит, и меня не увидят. Шаги были тяжелые, мужские. Они пересекали комнату вдоль и поперек, напоминая действия собаки, отыскивающей зарытую кость. Вот они приблизились к кровати, и я напрягся всем телом, готовый вскочить и отбить удар. Сиплое дыхание начало приближаться ко мне, как будто человек наклонялся, чтобы заглянуть мне в лицо, а потом отклонилось в сторону, и под кроватью что-то зашурудело. Человек вытащил то, что ему было надо, и пошел на кухню. Там упала кастрюля, грюкнуло пустое ведро. Человек негромко ругнулся, что-то передвинул. Затем отчаянно произнес: «Пошло оно все!..» и швырнул что-то тяжелое на пол. Я открыл глаза и в приоткрытую дверь, ведущую на кухню, заметил, как широкоплечий сутулый мужчина в брезентовом плаще и серой кепке вышел в сени. Хлопнула закрывшаяся входная дверь в дом, заскрипел ключ в замке.

Я выпрыгнул из кровати, подбежал к окну, выходящему во двор. Сквозь щель между закрытыми ставнями увидел на подворье, освещенном луной, мужчину в плаще и кепке. Он расстегивал ошейник на собаке ростом с телка. Собака повизгивала, пыталась лизнуть хозяина, мешала ему, он зло рыкнул: «Ну!» и ударил собаку кулаком по крестцу. Собака затихла, дала освободить себя от ошейника и радостно запрыгала рядом с хозяином, который взял стоявшие на дорожке фибровые чемоданы с углами, оббитыми железом, направился к калитке. Там его ждала женщина. Она вытирала глаза уголками повязанного на голову белого платка, наверное, плакала. Мужчина что-то буркнул ей, шибанул калитку ногой, вышел на улицу. Женщина торопливо закивала головой, несколько раз перекрестилась, потом размашисто перекрестила дом. Она подняла с земли два узла с барахлом, хозяйственную сумку, сумочку поменьше и две авоськи. Выйдя со двора, она положила это все на землю, закрыла калитку, еще раз перекрестила дом, снова навьючилась и побрела за мужчиной.

Я перебежал к другому окну, выходящему на улицу, – и чуть не вскрикнул от удивления. По улице шли люди с чемоданами, рюкзаками, баулами, сумками. Даже дети что-нибудь несли. Шли молча, лишь один ребенок плакал, тянул надрывную ноту, и так долго, что и у взрослого не хватило бы воздуха в легких. За людьми бежали собаки, целая стая, и тоже молча и не грызлись между собой как обычно. В лунном свете шествие напоминало черно-белую кинохронику военных лет.

Я подождал, пока улица опустеет, пошел в сени. Дверь оказалась закрытой изнутри на крючок, как я всегда делаю, вернувшись в дом. Амбарный замок все так же валялся на крыльце, хотя я отлично слышал, как мужчина закрывал его. Во дворе было пусто, не почувствовал я и тепла, которое ненадолго остается в воздухе, после ухода человека. Наверное, мне все с пьяну привиделось.

На всякий случай я пошел к центру села, куда брели привидевшиеся мне люди. Улицы были такими же, как и вчера, – тихими и безжизненными, если не считать обычного шелеста травы и листьев. Повернув на улицу, ведущую к сельсовету, я вдруг увидел вдалеке габаритные огни колонны машин и автобусов. Красные и белые огни быстро добрались до леса и исчезли в нем. И тогда послышалось собачье вытье. Сотни собак тоскливо и обреченно выли разными голосами. Я не видел собак, но мог точно описать, какой из них принадлежит тот или иной голос, хотя все голоса были похожи, одинаково жалостливые, словно пели отходную по самим себе. Я шел к центру села, а похоронная песня становилась все глуше и глуше и отдалялась к той окраине села, через которую выехала колонна, а когда я добрался туда, вытье совсем заглохло, но у меня за спиной послышалось жалобное мычанье коров, блеянье овец и хрюканье свиней. Как бы подпевая крупным животным, паскудно завыли кошки и так расходились, как и в марте не услышишь. Я побежал к центру села, пустого и безжизненного, надеясь увидеть хотя бы одну скотину, но когда я углубился в село, мычанье, хрюканье и блеянье затихли, а появилось и становилось все громче и громче собачье вытье.

Я несколько раз пробежал от центра села к окраине и обратно, слушая то собачье вытье, то плач других домашних животных, пока не нашел место, где слышно было и то, и то, но тихо. Это был пустырь, заставленный разобранными комбайнами и тракторами и сломанными косилками, сеялками и плугами. Я присел на бревно у трактора, закурил сигарету. Курева у меня много, нашел в магазине в подсобке. Кто-то уже побывал там до меня, забрал самое ценное, но ящик со «Столичными» киевской фабрики оставил без внимания. Сигареты сухие, звонко потрескивают при затяжках и глушат все остальные звуки. Затягивался я как можно чаще, потому что слышал не только вытье животных, к которому уже привык, но и плач стоявшей на пустыре техники. Правда, плачем трудно было назвать жалостливое скрежетание железа, напоминающее медленное верчение шестеренок, посыпанных песком. Когда взошло солнце и звуки исчезли, вокруг меня в траве валялось десятка полтора желтых сигаретных фильтров, похожих на распускающиеся одуванчики. Они жутко воняли, словно испарялись под солнечными лучами.

5

Как-то в детстве – года полтора мне было – родители подкинули меня на выходные бабушке. Она за домашними хлопотами не уследила за шустрым пацаненком, ну и оказался я на улице в одной распашонке. Дело было ранней весной, снег еще лежал, но день был солнечный, с капелью. Снег покрывала тонкая корочка льда, впадинки на которой были заполнены чистой и холодной талой водой. Как сейчас помню, бегаю я по снегу от лужи к луже, а за мной бабуля гоняется. Меня корочка держит, не проваливаюсь, а бабушку – нет, никак догнать меня не может. Ну и получил я тогда от нее! Думала бабуля, что все – не уберегла внука – как перед дочкой оправдываться будет?! Вызвала она «скорую помощь», а той все нет и нет. Тогда бабушка и полечила меня народным средством: растерла тело самогоном и внутрь мне грамм пятьдесят влила. Когда через пять часов приехала «скорая помощь» врач отругал бабушку за то, что вызвала его к здоровому ребенку. С тех пор я и лечусь от всех болезней самогоном, тем более, что теща гонит его и разделяет мою точку зрения на народную медицину. Рецепт простой: от легких заболеваний – растирание плюс немного внутрь, от тяжелых – растирание и много внутрь, во всех остальных случаях – только внутрь, но сколько влезет.

Так я и сделал на этот раз, чтобы избавиться от галлюцинаций – пил два дня беспробудно. Приму на грудь грамм – сот, отрублюсь на несколько часов, очухаюсь, опять приму. Через два дня очнулся на кровати полураздетый, а на груди раздавленный окурок лежит. Запашище от него как от бочки никотина. Ну, думаю, предупреждение это мне, что сгореть могу по пьянке, пора завязывать. Тут еще со звуками что-то не так стало. Теперь меня больше доставали не внешние звуки, а те, что слышались внутри тела. После каждого удара сердца, будто после нажатия рычага сливного бачка, по артериям бурно устремлялась кровь и тихими ручейками возвращалась по венам. В кишках у меня что-то урчало и булькало, словно тонуло в болоте. В легких звонко хлюпало, точно разбивались об асфальт крупные дождевые капли. А в мозгу потрескивали электрические разряды, как в радиоприемнике при грозе. Но самое жуткое творилось в мышцах. Казалось, что там завелись маленькие рыжие муравьи, пожирающие мои клетки и друг друга. Челюсти их работали без остановки, и хруст шел такой, будто жрали они сухой валежник. В теле моем оставалось все меньше и меньше мяса, я худел прямо на глазах, и если в ближайшие несколько минут не вытравлю эту рыжую погань, на белых простынях останется лишь бело-розовый скелет, а между ребер у него будет торчать раздавленный окурок сигареты киевской табачной фабрики…

Стрельба на улице отвлекла меня от звуков внутри тела. Я подбежал к окну и в щель между ставнями увидел идущих по улице милиционеров, вооруженных автоматами. Шли они к моему дому. Я быстро выскочил из дома, забежал за сарай и упал в заросли крапивы, которая даже не сочла нужным по-стрекать мое тело. Бежать дальше было глупо, могут заметить, придется в. крапиве отлеживаться, и надеяться, что милиция здесь случайно, не за мной охотится. Я выглянул из-за угла сарая, чтобы рассмотреть своих врагов и понять, зачем они пришли сюда.

Полная луна светила так ярко, что я не сразу понял, что уже ночь. В ее свете я смог разглядеть молодые небритые лица милиционеров и чистые погоны у многих. Значит, срочной службы ребята (у профессионалов, как минимум, по две сержантских «сопли» на погонах), таких не пошлют ловить сбежавшего зека, им доверяют шпану по подворотням шугать, не больше. Поэтому я без особого мандража наблюдал, как они по-хозяйски заходят в двор.

Откуда-то рядом со мной, чуть ли не из крапивы вылетела огромная собака и без лая бросилась на солдат. Они встретили собаку спокойно, видимо, почти в каждом дворе случалось такое же. Впередиидущий вскинул автомат и короткой очередью отбросил верного сторожа к забору. Собака посучила лапами, жалобно взвизгивая, и затихла. В сарае, будто оплакивая погибшего собрата, замычала корова и захрюкала свинья.

– Идите в сарай, а я в дом загляну, – приказал стрелявший, сержант, и поднялся на крыльцо. Прикладом автомата он сшиб замок, отбуцнул его от двери и зашел в дом.

Я не видел, что происходит в сарае, но по звукам догадался, что животных вывели во двор. Раздались два одиночных выстрела, корова коротко мыкнула, будто отрыгивала жвачку, а свинья долго визжала, пока еще два одиночных выстрела не успокоили ее навечно. Потом закудахтали куры, солдаты весело заржали. Одна курица прошмыгнула мимо меня, понеслась по огороду в сторону леса. За ней гнался солдат. Он остановился в метре от меня, долго целился из автомата, выпустил длинную очередь в молоко и вернулся во двор.

– Держи ее, держи! – заорал во дворе мальчишеский голос.

– Шею откручивай, а не хвост! – насмешливо посоветовал голос погрубее, и несколько человек весело заржали.

На крыльцо вышел сержант и рассерженно гаркнул:

– Ты, салага, чего мучаешь?! Мы сюда что – играться пришли?!

– Так я это – хотел, чтоб быстрее… – оправдывался мальчишеский голос.

– Разговорчики! – оборвал сержант. – Вон бэтээр идет, вытаскивайте скотину.

К Двору подкатил похожий на надувшуюся лягушку бронетранспортер. Двигатель его работал так громко, что мне казалось, будто мое тело вот-вот развалится на куски от вибрации. Я отполз по крапиве к концу второго сарая. Теперь мне не видно было, что происходит во дворе, зато хорошо просматривалась улица и дома напротив. Там тоже орудовали солдаты в милицейской форме, привязывали тросы к ногам или шеям коров, свиней и овец. Бронетранспортер отъехал от моего двора, остановился у противоположного. На буксирный крюк были накинуты несколько петель тросов, и бэтээр, взревев двигателем, поехал по улице, утаскивая за собой убитых домашних животных. Они сбились в кучу, наползали друг на друга, задирали кверху то голову, то ноги и казались живыми, но неспособными возмутиться вслух, потому что глотки передавлены тросами. За животными тянулся шлейф пыли, которая в лунном свете напоминала дым, и создавалось впечатление, что горит трущаяся об землю шерсть животных. Бронетранспортер тащил трупы за село, в то сторону, где я несколько дней назад обнаружил овраг, заполненный скелетами. Под скелетами кто-то лазил, кости время от времени шевелились, поскрипывали и потрескивали, и чудилось, будто скелеты пытаются встать и разбрестись по окрестным лугам, чтобы по привычке жевать траву. И бронетранспортер вдруг стал похож на скелет доисторического панцирного хищника, возвращающегося в свою могилу после удачной ночной охоты.

Клин клином надо вышибать, и чтобы избавиться от белой горячки и связанных с ней галлюцинаций, я опять сутки напролет хлестал самогон. Он почему-то потерял вкус и запах, стал как дистиллированная вода. Пьешь, пьешь его, пока не заложит нос и уши, упадешь прямо около сулий, и минут через пятнадцать очухиваешься абсолютно трезвый. Не пьянка, а игра в лотерею-спринт, не успеешь нарадоваться ожидаемому выигрышу, как убеждаешься, что проиграл. К счастью, самогона хватило ненадолго.

Когда я очнулся в последний раз, в кухне было темно. Около меня бегали и попискивали мыши. Они совсем не боялись человека, кажется, и проснулся я от того, что самая борзая пробежала по руке. Кухня была пропитана вонью мочи, мышиного помета и тухлого мяса. Я было подумал, что загниваю, но тело мое молчало, рыжие муравьи покинули его или спят пьяные. Вот только сердце билось натужно, кровь врывалась в голову горной речкой и с грохотом, словно утаскивала за собой валуны, стекала вниз. Я шатаясь побрел во двор, надеялся там почувствовать себя лучше.

Ночь опять была светлая, стареющая луна слепила как прожектор на стадионе. Я брел по пустынным улицам к противоположной окраине села. Там я не все еще дома обследовал, может в каком найду самогон. Самогонщики обычно живут на окраинах, подальше от начальства. Или гонят потому, что живут далеко от властей. Как бы там ни было, а я должен найти какое-нибудь пойло, и чем крепче, тем лучше. Иначе я здесь долго не протяну.

На звуки, доносившиеся из-за поворота дороги, я не сразу обратил внимание, думал, тарахтит внутри меня. Только когда тарахтение стало слишком уж громким, больно забило по барабанным перепонкам, я настороженно прислушался, а затем шастнул в ближайший двор, в глубь его, к сараю с распахнутой дверью. Я забежал в сарай, прижался к теплой стене, пахнущей сеном и навозом.

По улице ехал бронетранспортер. Двигался медленно, точно боялся налететь на мину. Поравнявшись с двором, в котором я спрятался, бэтээр остановился. Сверху открылся люк, высунулась голова в шлеме. Она повернулась в сторону сарая, долго смотрела, словно решала, увидеть меня или нет, затем перевела взгляд на дальний конец улицы. Что-то она

там увидела, потому что исчезла в люке, и бронетранспортер злобно рявкнул и рванул вперед. Через несколько секунд я услышал стрельбу из пулемета. Били короткими очередями с продолжительными паузами, будто не просто охотились за кем-то, а еще и игрались с ним, заставляли побегать и понадеяться на спасение, уверенные, что добыча никуда от них не денется.

Главное, что не за мной охотятся. Но на будущее надо поосторожней ходить по селу и лучше – огородами. А еще лучше – убраться отсюда. Черт с ним, что прическа короткая, скажу, что оболванился после облучения, чтобы лучше росли. Документы у меня есть – прорвемся как-нибудь.

Бронетранспортер возвращался назад. Он опять ехал медленно, но теперь я знал, что не мин боится, а ищет жертву. Броня его отсвечивала в лунном свете. На передке лежало что-то длинное, похожее на неумело скатанную палатку. Когда машина поравнялась с двором и остановилась, я разглядел, что на броне лежит человек. Он свернулся калачиком на правом боку, словно пришел покемарить чуток, но левая рука была неестественно вывернута назад, живой человек так держать ее даже во сне не сумеет. Когда бэтээр останавливался, тело качнулось вперед и назад, будто человек хотел во сне перевернуться на другой бок, но передумал. Качнулся и рюкзак, лежавший у головы человека, – отшатнулся и снова прислонился к голове, словно человек держал его зубами, чтобы не потерять в дороге. Рюкзак был странный, с белой широкой полосой, то ли лямкой, то ли латкой. Бронетранспортер не сумел разглядеть меня в глубине сарая, покатил дальше. Когда он трогался, тело снова качнулось, будто человек хотел спрыгнуть и присоединиться ко мне, но не успел, а на ходу побоялся, и так и поехал дальше.

Я сел у распахнутых дверей сарая и из миллиардов звуков, наполняющих мои уши, пытался вычленить рокотание двигателя. Пора сматываться отсюда. Не хватало, чтобы и меня свинцом начинили. А не убьют, так с ума сойду. Если уже не сошел. Двигай отсюда, приказывал я сам себе, но от страха не мог даже пошевелиться.

А на небе светила надгрызенная справа луна. Была она желтая, будто свежевыкрашенная, без единого пятнышка. Говорят, что в пятнах на луне можно увидеть дом и собаку. Мне ни разу не удавалось, правда, и смотрел я на нее редко. А сейчас я видел в ней только желтый кружок, неумело вырезанный из фольги, в которую заворачивают шоколад. В такую же фольгу, только серебристую, казались мне завернутыми деревья на полянке. Хорошее там было место, спокойное.

К луне подобралась темная тучка, подперла ее снизу. Нет, это луна присела отдохнуть на тучу. Что-то похожее я уже видел раньше. Вспомнил – шарик для настольного тенниса. Он прыгал по земле, подлетая все время на одинаковую высоту и один раз приземлился неподалеку от села, на том месте, где… Радостная мысль заставила меня вскочить на ноги.

Я уже совершил побег из одной зоны в другую, радиоактивно зараженную. Бежать из нее на волю рановато, могут повязать. Придется совершить побег из второй зоны в третью – место, где я чувствовал себя в безопасности.

Я вернулся в свой дом, зашел на кухню. Посередине ее валялся рюкзак с барахлом, хозяева бросили его здесь, а я не трогал, потому что он мне не мешал. Зато теперь он мне нужен. Я освободил его от женских тряпок, набил куревом и жратвой. Недели на три-четыре этого хватит, а к тому времени ни один легавый не опознает во мне сбежавшего зека.

Сначала я шел лесом, на дорогу выходить боялся. Запахи в нем были не такие противные, как в селе, но все равно дышать было трудно, постоянно забивало нос. А вот звуков здесь было больше и такие громкие, точно вокруг меня бродили стада слонов. Тут еще в теле моем опять ожили рыжие муравьи, заработали челюстями на зависть электромясорубкам. Идти становилось все труднее, словно муравьи пожирали не только мое мясо, но и силы. Вскоре я начал слепнуть, все чаще натыкался на деревья, падал. Я решил плюнуть на бронетранспортер и вышел на дорогу. Она была пустой. А может и нет, я ведь ничего не видел дальше своего носа, но шум работающего двигателя сумел бы вычленить из всех звуков, переполнивших мои уши.

Неуверенными шагами я брел по асфальту, часто оказывался на обочинах. Идти осталось всего-ничего, зона где-то рядом, я чувствовал исходящее от нее спокойствие и тепло. Еще чуть-чуть. Но ноги перестали слушаться меня, потому что под ними вдруг начал разжижаться асфальт. Ноги засасывало, как в трясину. Сначала по щиколотки, потом по колени, потом и вовсе исчезли в асфальте. Теперь по дороге двигалось безногое туловище, которое медленно погружалось в разжиженный асфальт. Вот и туловище пропало, двигалась одна голова, одуревшая от запахов и звуков. Вскоре асфальт набился в рот, нос и уши, залепил глаза. И мне стало хорошо и легко: меня больше не мучали ни запахи, ни звуки, ни видения…

Очнулся от прикосновения ко лбу чего-то маленького, мокрого и холодного. Еще одно такое же упало на окаменевшие губы, затекло в уголок рта, освежило кончик языка. Затем множество капель пробрались тем же путем ко мне в рот. Вода. Свежая, родниковая. И вдруг я почувствовал на лице тепло солнечных лучей. И услышал голоса.

– Зря льешь, он уже сдох.

– А может, нет?

Я слышал эти голоса раньше, первый принадлежал сержанту, а второй – не знаю кому, звонкий, мальчишеский.

– Тебе говорят: кони двинул! Вечно споришь, салага!

– Я не спорю…

– Разговорчики! – оборвал сержант. – Ты где шлялся, почему я должен ждать тебя?

– За водой ходил. Тут за деревьями поляна большая, а на ней родничок бьет. Водичка там – закачаешься! – объяснил мальчишеский голос.

– Пей, пей, сынок, – радиации нахватаешься! – иронично посоветовал сержант.

– Не нахватаюсь. Вода там больно хорошая: попьешь – сразу таким бодрым становишься. И по то сторону от станции такой же родничок есть. Я всегда из них пью, когда мимо проезжаем. Выпьешь – словно на курорте побывал!

– Скоро будет тебе курорт. На кладбище, – мрачно пообещал сержант и вдруг рявкнул: – Да заглуши ты двигатель! Прям по перепонкам бабахает!

Звук, который я сначала принимал за жужжание пчелы, исчез. Откуда-то издалека послышалось:

– Отойди подальше и не будет бабахать… Ну что, долго еще стоять будем?

– Черт его знает! Решают, куда эту падаль везти. В десантный отсек его погрузим? – спросил сержант.

– Ну, не хватало, чтобы машина мертвячиной провонялась! – ответил дальний голос, наверное, водителя бронетранспортера. – На передок киньте его и привяжите.

Оказывается, это они обо мне говорили, я и есть та самая падаль, которую не знают куда везти. Я почувствовал на своем теле чужие, грубые руки, поднявшие меня и бесцеремонно швырнувшие на броню. Я хотел крикнуть им, что живой, что не падаль, что тоже служил в армии, только на флоте. Но язык не шевелился. И боли при падении не почувствовал. Тело мое оказалось свернутым калачиком на правом боку, будто я прилег покемарить. Меня обвязали веревкой за поясницу и левую руку, вывернутую за спину.

Привязывал меня, наверное, молодой, потому что сержант спросил:

– У тебя выпить ничего нет?

– Нет, – ответил совсем рядом водитель.

– Не жмись, дай грамм сто. Я же видел, как ты из магазина целый ящик водки вытаскивал.

– Ну, когда это было?! Уже давно все выпили!

– Не ври!.. Ну, дай грамм сто, а то башка раскалывается, в ушах так звенит, будто около сирены сижу.

– В санчасть бы сходил.

– Ходил, – зло ответил сержант, – сказали, что доза облучения в пределах допустимой. У них ведь нормы разные: для начальства и офицеров – одна, для солдат – другая!

– Это точно, – согласился водитель. – Ну, ладно, залазь, плесну немного.

– Рюкзак не забудь погрузить, – приказал сержант, стуча подкованными сапогами по броне.

– А на кой он нам? – спросил мальчишеский голос. – Он же старый и лямка одна самодельная, белая, а не зеленая.

– Поменьше разговаривай! – уже из машины посоветовал сержант.

Рядом с моей головой упало что-то тяжелое и шершавое. Когда бронетранспортер тронулся, это что-то, наверное, рюкзак, прижалось к моему лицу, придавило нос и рот. Я попробовал оттолкнуть его, потому что задыхался, но не смог…

Алексей Самойлов

Проклятое место

Фантастический рассказ

Светящееся ровным, ослепительно белым светом Облако неподвижно висело в пустоте. Где-то в неизмеримой дали лениво струились щупальца газовых туманностей. За миллионы миль вспыхивали замысловатые кляксы Сверхновых.

Невидимые причудливо изогнутые крылья полей тяготения огибали сверкающий клубок, световые лучи отражались и безразлично уносились куда-то в темную глубину. Облако медленно вращалось и пустота восхищалась им, но Облако не было ее порождением, а было оно заодно с ней и вместе с тем само по себе.

Медленно текли года, собирались в столетия, Облако сияло ровным светом, переливаясь и озорно перемигиваясь с далекими звездами. И однажды, однажды вечером в 20.34 по времени, установленному здесь Облаком, рядом с ним появился странный предмет – галактический звездолет класса «А»-«Нелей», вернее то, что от него осталось в результате аварии, он был покинут экипажем, мрачен и темным пятном отчетливо был виден на сверкающем фоне Облака.

Так буднично и неинтересно произошел Контакт, о котором и не мечтал потрепанный звездолет. Контакт между нечеловеческой данностью Облака и мертвым творением рук человеческих. Но все что попадало в зону влияния Облака, оно просто так не отпускало. И в молчащих уже целую вечность динамиках корабля прогремело могучее – «Остановись!» – и корабль замер, вопреки всем законам космической динамики.

Двигатель его был мертв, Облако притягивало его, и двигаться он был обязан по законам сэра Исаака Ньютона, но остановился. И это было странно, но удивляться на корабле было некому. И потому Облако проделывало с ним уж совсем невероятные вещи:

В пыльной рубке замигал и погас один пульт, другой, проснулся экран и отразил часть сверкающего совсем рядом Облака. То здесь, то там звякали и пытались двигаться ремонтные роботы, брошенные в коридорах как попало. В заснувших коммуникациях побежали сигналы, бортовые тревожные огни осветили рубку. Корабль изящно развернулся – Облако играло им. Оно ударило по кораблю жгучим световым пучком, мягко погладило помятую обшивку – внутри ремонтные роботы поднялись и стали продвигаться к нескольким рваным дырам в верхней части грузовой палубы.

Постепенно странная нечеловеческая жизнь заполнила корабль. В пыльных отсеках тревожно перемигивались роботы-секретари, отмечая непривычное отсутствие управляющих ими людей. Вспыхнули сварочные аппараты, дыры в обшивке аккуратно заварили. Облако оживило корабль, поиграло им еще немного и ударило световым лучом – корабль как пушинка, кувыркаясь отлетел от Облака, в блестящей чаше главного двигателя вспыхнуло пламя – он натужно взревел и покинул пределы Облака.

А оно все так же сияло в чернильной темноте, рассвеченное кое-где яркими блестками Сверхновых.

Странная жизнь внутри корабля наладилась. Пробегали суетливые машинки-уборщицы, стирая накопившуюся за столько лет пыль. Роботы-ремонтники растаскивали искрившие кабели, работа так и кипела. В главной рубке роботы-навигаторы недоуменно вращали сферическими колпаками голов, не понимая, почему нет привычных звуковых команд. Динамики запищали, кто-то кашлянул в них и сказал, отдуваясь:

– Ну, что, ребята, головами крутите. Надо же, новости какие, совсем от работы отвыкли. Эй, Эр-КУ 47–13, если голова не в порядке, вертится без перерыва, сходи к ремонтникам. Итак, исходные курсовые данные…

Бойко маневрируя, корабль опровергал своими перемещениями, вызванными вполне осмысленными действиями роботов привычную истину, что жизнь есть способ существования белковых тел. Электронные структуры, даже и преобразованные Облаком, белковыми не являлись. Корабль, полный странной жизни, уверенно двигался по неизвестному никому из людей маршруту.

Туман плотно закутал поросшую колючим кустарником равнину, густые заросли невдалеке. Где-то в тумане спал небольшой геологический поселок, да тихонько журчала за белесыми космами река. Кусты затрещали, и со стороны леса показалось какое-то темное пятно. Оно медленно двигалось, и вскоре стало видно, как из тумана выползают нечеткие конуры старого разведывательного глайдера. Он остановился, чуть накренясь, задевая носом песок. Люк открылся и на небольшую площадку перед смотровыми отверстиями вылезли два робота-разведчика. Изнутри послышалось недовольное ворчание:

– Ну-ка, помогите мне выбраться!

Роботы нагнулись и осторожно поставили на площадку робота-смотрителя. Он представлял собой толстый цилиндрический бочонок, с тускло мерцающей полусферой наверху, коротенькие ручки торчали по бокам. Он глухо проговорил:

– Все, точно, на месте. Эти строения где-то рядом. Сбегайте, посмотрите на месте и быстро назад. Через десять минут связь с кораблем, вызовем остальных и начнем!

– А ты не волнуйся, Стивен, не волнуйся! Пойдем ко мне в кабинет, там прочтешь, поговорим обо всем. Не беготня это, не суматоха, ребята все правильно делают, принимают грузовые глайдеры.

На орбитальной станции в длинных ее коридорах царила полная неразбериха. Стивен Янг недавно вернулся с дальнего поиска и все происходящее на станции оглушило его. Он с трудом после одиночества глайдера привыкал к такому обилию людей в узких коридорах.

Стюарт усадил его в своем крохотном кабинете, положил перед ним на стол папку темного цвета, а сам умчался распоряжаться, командовать покрикивать на людей, перетаскивающих куда-то на грузовых платформах ящики и тюки.

Стивен расстегнул тесный воротник рубашки и раскрыл папку.

Едва только он появился на посадочной палубе, сразу же ощутил атмосферу тревоги и понял, что внизу произошло что-то необычное. Слухи о пожарах и взрывах переполняли станцию на орбите. Стивен углубился в чтение, – отчет скупо, сухим казенным языком сообщал о сильном взрыве около четырех утра по местному времени, который уничтожил несколько домиков в центре геологического поселка и вызвал сильные пожары в строениях рядом. На запросы по радио поселок не отвечает, глайдеры, посланные на разведку, обратно на станцию не вернулись. В папке имелось также сообщение о разведочном глайдере, возвращавшемся около шести утра в поселок, который успел передать, что никакого движения около поселка не наблюдается. Поселок заволокло клубами дыма, видимость была плохая.

После того как глайдер подошел поближе, лучевым ударом с поверхности планеты был подожжен и взорвался в воздухе. Всем разведывательным глайдерам было приказано возвращаться. Боевую тревогу по станции капитан Стюарт Росс объявил в 6.30.

Стивен захлопнул папку, отложил ее в сторону, мысли его прыгали с одного на другое. То вспомнилось ему о незаправленных аккумуляторах своего глайдера, то о неизвестно где валяющемся в каюте бластере, между тем как в Уставе Космофлота ясно указано, что бластер после объявления боевой тревоги должен находиться на поясе у владельца.

Дверь отворилась и вошел капитан Стюарт. Суета совершенно выбила его из колеи, говорил он обрывками, на лице выступил лихорадочный румянец. «Ну, еще бы, – спокойная планета, – и на тебе», – промелькнуло в голове у Стивена.

– Ну, как, – прочитал? Вот, тебе теперь ясно… Да, грузовые глайдеры почти все вернулись, что на палубе делается, некуда ящики ставить! Так о чем я, – да, что ты обо всем этом думаешь?

– Я еще полной картины себе не составил, но думаю – что-то с нашими славными нейронными помощниками.

– А может это – Они, – произнес как-то странно Стюарт и показал пальцем куда-то вверх.

– Нет, дорогой капитан, это не пришельцы, и вероятность, что инцидент вызван ими, очень мала. Ты же знаешь, я был тогда с группой Цанева, когда с кем-то люди все же встретились. А знаешь, капитан, я, пожалуй, слетаю туда с моими ребятами и мы постараемся на месте разобраться.

Стюарт устало опустился в кресло.

– Ты хочешь, чтобы по возвращении с меня голову сняли за то, что я угробил легендарного героя космоса Стивена Янга?

– Возвращение… Когда мы теперь вернемся. Ну пойми же, в конце концов сюда могут прийти штурмовые глайдеры, так они просто сожгут все вокруг поселка дотла, останутся только груды развалин. И тогда уже никто не расскажет, почему же начался пожар.

– Формально я не могу тебе приказывать, Стивен. Но это же явное самоубийство!

– Ладно, решим с этим позже. А теперь позволь, я помогу разгрузить от контейнеров палубу. Знаешь, они там все вперемешку навалили и чуть не уронили баллоны в трюм.

Рослая фигура Стивена мелькала по всей станции, он распоряжался, толкал вместе со всеми застрявшие контейнеры, ругался и балагурил на всех палубах. Через несколько часов контейнеры расположились в относительном порядке и неугомонный Стивен сколотил команду в дополнении к своей для вылазки в поселок.

Стоя у почти снаряженного глайдера, Стивен беседовал со встрепанным от бессонницы Стюартом:

– Вот, все почти загрузили. Что вы, капитан, это будет просто пикник. Смотрите, какие все веселые!

– Ты не балагурь, Стивен и зря голову не подставляй! Ты же знаешь, что со мной из-за тебя сделают. Поэтому я тебе вполне серьезно говорю, – покрутитесь там и сразу назад.

– Да, понял, понял, – жди к обеду. Знаешь, Стюарт, я ведь задешево в болоте валяться не стану. А не пойти туда не могу, – все уже решили! Ну, пока! – и Стивен, поправил ремень с тяжелым бластером и легонько хлопнул Стюарта по плечу. Повернулся и зашагал к трапу.

Часа через два Стивен уже успокоил своих молодцов, обстановка внутри глайдера несколько разрядилась. Шли легко – в иллюминаторах виднелось темно-зеленое море леса, изредка разрываемое протоками и темными пятнами озер. Иллирия, – планетка довольно скучная. Климат ровный, хищников особых нет, леса, горы да болота. В дела аборигенов они не вмешивались. Но вот ископаемые кое-какие имеются, это их и привлекло.

– Ну, как вам озера, – нагнулся Стивен к пилоту.

– Я думаю, командир, поселок за дымом обойдем, справа.

– А может побродим рядышком?

– Можно и рядышком, я знаю местечко, здесь недалеко. Зеленое море покачивалось, косо проваливалось под глайдером.

Когда с опушки по глайдеру ударили из бластера, Стивен ощутил как все стремительно куда-то опрокидывается, его швырнуло к стенке, перед глазами вспыхнула яркая звездочка, и он потерял сознание…

В голове шумело, что-то жарко чадило рядом и взрывы следовали один за другим. Стивен ощутил, что лежит на мокрой траве, рядом кто-то кричит и вообще – нормальная атмосфера боя где-нибудь на Островах. Он встряхнул головой, набрал воздуха в грудь, – да, это ему не почудилось, несколько человек в тяжелых защитных шлемах лежали на склоне оврага в густом лесу, а двое пытались подползти к ярко горевшему глайдеру, крыло которого нелепо торчало из зарослей у озера. Периодически что-то в нем вспыхивало и рвалось.

Над ними то-то склонился и спросил:

– Командир, как вы себя чувствуете?

– Да ничего, голова только ноет. Скажи пилотам, чтобы возвращались. Больше они из глайдера никого не вынут. Сколько осталось в живых?

– Семь человек.

«Вот так, – подумал Стивен, – вот так итог, семь осталось из двадцати».

– Раненые есть?

– Карла царапнуло, да у Родни плечо задето, а серьезных – нет.

– Да, сильно они нас.

Стреляли с опушки. Там пока никакого шевеления. Кристи и Карл у леса в зарослях.

«Это же надо, глайдер разбит, всех почти ребят оставили в этом болоте, и с кем сражаемся, – никто не знает.»

– Так, – сказал он, пробуя подняться, – трое на опушку, а трое со мной, встречаемся вон там, – он показал на видное издалека старое черное дерево. С трудом вытаскивая ноги из мокрых мхов, они потащились по лесу, становилось холодно, ночь здесь наступала быстро. Сзади в лесу что-то грохотнуло, видны стали синеватые вспышки бластеров.

«Так, – промелькнуло у него в голове на бегу, – история, мы что же, все здесь останемся и никто ничего не узнает. Нет, так не…» Дольше додумать он не успел, перед глазами вспыхнул яркий свет, бешеный жаркий ветер сшиб его с ног, мысли прервались, вязкая тьма охватила его…

Первым ощущением после выстрела было чувство онемения в левой руке. Он открыл глаза и понял, что валяется возле могучего дерева, комбинезон на плече разорван, и страшно болит голова.

Кое-как он поднялся и оглядел всю поляну, убедился подойдя поближе, что всех его парней навечно оставили в этой забытой всеми дыре.

Он долго стаскивал их вместе и прикрыл тяжелыми, как камень, толстыми сучьями. Опираясь о стволы деревьев, мотая гудящей головой он потащился через лес и вскоре выбрался на унылую, поросшую высоким кустарником равнину. Затем он медленно потащился вперед, выбрав за ориентир небольшой холмик вдалеке. Восстанавливая в голове карту, он вспомнил, что где-то в этом направлении должна быть деревенька переселенцев.

Что-то блеснуло за кустом впереди. Стивен тут же повалился на землю и откатился в сторону. Правая рука его привычно нащупала кобуру, но она была пуста. Из-за куста показался как-то странно пританцовывающий и что-то бормочущий робот-охранник. Стивен замер. Робот повертел головой.

– Эй, – услышал Стивен его странный, как бы охрипший голос, – эй, человек, чего ты там валяешься, вылезай, я тебя не трону! Эй, ты не слышишь? – Стивен в изумлении приподнялся, – на его памяти даже занимающие целый отсек интеллектуальные машины последней модели не могли так свободно обращаться с речевыми конструкциями. И что самое странное, в голосе робота Стивен уловил явные эмоции, но это он отнес за счет своей контузии. Он встал и подошел к роботу. Тот совершенно по-человечески наподдал ногой камешек:

– Не знаешь, где тут можно пристроиться? Надоело болтаться по лесу без толку!

– Да разве на побережье, только на чем туда доскачешь!? А где ты так выучился болтать по-нашему? – не вытерпел и спросил Стивен.

– У нас на корабле побудешь – чему хочешь выучишься.

– На каком корабле?

– Да как тебе сказать. Когда-то – звездный крейсер «Нелей», а теперь…

И странный робот, поскрипывая на ходу, потащился рядом со Стивеном по унылой равнине, по дороге он рассказал о страшном происшествии со старым крейсером.

Через некоторое время оба сидели на огромном почерневшем от времени и непогод бревне, которое валялось на обочине огибающей лес дороги.

– Да, чего только на свете не бывает! Выбросило нас обоих из привычной колеи. Неизвестно, что там на орбите творится?

– А ничего не творится. Тишь да гладь, я даже позывных крейсера не слышу. Последнее, что я перед десантом уловил, собрались атаковать вашу станцию, радио орет, – «Вперед, расшибем эту коробку железную». Взбесились все, что ли!

– Да не может этого быть! Вот доберемся до первой станции связи… Тьфу, – какие тут станции. Ввязался я в эту чехарду! Я такого и не слышал – и победы-то никакой, все сожгли, разбили, ни корабля, ни станции.

– Ну не ввязался бы, валялся бы теперь в бурьяне.

– Да какой тут бурьян… Ни кола у нас теперь, ни двора. Бредем, как две собаки. Тебя как звать-то?

– Никак. Серийный номер только да радиопозывные.

– Ладно, я – Стивен Янг, младшего брата у меня зовут Мур, так что если не возражаешь…

– Да какие там возражения, Мур – так Мур!

И Стивен с Муром потащились по разбитой тележными колесами дороге в поисках деревеньки, так как на этой планетке все разработки геологических месторождений велись без всякого разрешения местных властей, ввиду их полного отсутствия.

Стивен не мог сосредоточиться. Голова ныла после контузии там, в лесу. Страшным было потрясение от такой перемены в жизни. Не один год занимаясь межпланетными сообщениями, он прекрасно понимал, что следующий корабль такого класса, на каком они попали на планетку, вряд ли соберется сюда еще раз. Сколько раз он сам был свидетелем активизации местных жителей, имеющей трагический исход, – земные службы никогда не вмешивались. Да и месторождение это было неперспективное, значит, надо им самим выбираться. Безразличие овладело Стивеном. А тут еще пошел дождь, – нудный, холодный дождь.

Наконец за небольшой рощицей показался робкий огонек костра. Стивен и Мур подошли поближе, – под большим раскидистым деревом сидели у костра два мальчика-подпаска. Они с удивлением уставились на пришельцев, особенно на Мура. Стивен немного знал местный язык, он с заминкой выговорил:

– Здравствуйте, ребята!

– Здорово! Откуда бредете?

– Это далеко, мы тут случайно. Вы ничего утром не слышали?

– Да у нас тут глухомань такая, слышали вроде гром, зарницы мигали, больше ничего.

– А корабли не пролетали по небу, большие такие?

– Какие корабли! У нас во всей округе кораблей нету, разве у старика Сэррэта из нашей деревни лодка есть, он на ней за солью по реке спускается, а так – какие же здесь корабли!

Стивен со злостью сплюнул на траву. Даже безразличный ко всему Мур и тот приуныл. Оба они страдали от сырости.

К вечеру завернулись в предложенные мальчиками грубые плащи и прилегли на охапку сена под деревом. Вскоре оба крепко спали. Овец мальчишки заперли в овчарню и улеглись спать сами и вскоре только большая черная собака подслеповато пялилась на потухающие уголья костра. В лесу слышалось только падение капель, белесый туман, тихо ступая по траве, обернул поляну кисеей. В ней утонули овраги и болотца, кустарник и дорога, только верхушки высоких деревьев торчали кое-где из белого киселя.

– Уфф, – Стивен выпрямился и стер ладонью пот со лба. Он и Мур рыли для местного фермера узкую, глубокую канаву. – Ну и работка. Спину ломит.

– Да, – глухо произнес Мур, отбросил лопату и сел на край канавы, свесив ноги вниз. – Надо будет отсюда выбираться, от такой работы мы скоро совсем ноги протянем.

Уже три недели они выполняли всякие тяжелые работы, никакой надежды на какую-нибудь транзитную оказию не было. Вчера они с Муром шли по пустоши за деревенькой и заметили вдали черный остов, пошли смотреть.

Подойдя ближе, Стивен не сразу узнал в переплетении изломанных обгоревших металлических труб остатки орбитальной станции. – Это – ваша? – спросил Мур.

– Да… – тихо сказал Стивен, – как они нас… вон, по всей равнине железки валяются.

– Где-то и наш вот так же валяется. Говорил я им, но вбили в голову, вот надо им – и все!

– Да уж, им бы тебя послушаться. Ну, ладно, теперь ничего не поправишь.

И оба побрели по унылой пустоши назад. После этого случая Стивен искал любую возможность вырваться. Но деревенька была всеми забыта, ни о каких крупных городах там и не слышали, а особого внимания местных управляющих Стивену привлекать не хотелось, так как тут же последовало бы выяснение, а что они собственно здесь делают и как сюда попали. Жизнь медленно тянулась в пелене тумана пополам с дымом, растекающимся из покосившихся печных труб.

– Знаешь, Мур, надо вечером сходить в харчевню на перекрестке. Мальчишки говорили, там всякие люди бывают.

– Сходим, сходим. Давай еще поковыряемся тут и в деревню пойдем, а то дождь собирается. Стивен согнулся и вонзил лопату в мокрую красноватую глину.

Поздно вечером они шли по пустынной дороге, которая вилась между невысоких холмов. Наконец вдалеке замигали слабые огонечки, они подошли поближе. Харчевня была старая, бревна потемнели от времени, обросли мхом. За узкими окнами слышались голоса.

Стивен толкнул скрипучую дверь, они с Муром вошли в темноватый зал с грубо сделанными столами и стульями. Слева сидело несколько деревенских стариков, они молча курили и попивали темную брагу.

Хозяин – седой, сумрачный мужчина в серой рубахе и штанах, заправленных в сапоги и кожаном фартуке, принес вареное мясо в миске, лепешки, зелень и кувшин с брагой. Старики поглядывали на блестящее металлическое лицо Мура. Он сурово глянул на них, – они отвернулись и окутались густым дымом из коротеньких трубок. Густая тьма стеной стояла за окнами. Старики допили брагу и потихоньку вышли за дверь. Хозяин помрачнел еще больше, подошел к ним, проговорил:

– Ребята, вы, верно, нездешние?

– Мы из такой дали попали, да и застряли здесь.

– Парни вы здоровые, может и договоримся, поможем друг другу в чем-нибудь.

– А что надо сделать?

– Да я сегодня один в доме, стражников носит где-то, а время неспокойное, из леса могут пожаловать.

– Кто?

– Лихие ребятки, есть тут такие, Фред-Борода у них главный. Вместе мы, может, их и отвадим. А я вам каких-нибудь перекладных лошадок достану. – Хозяин подмигнул им. – Под самые облака увезут.

Стивен подумал, что он и в самом деле может помочь. В деревне о нем говорили много плохого, всякое за ним водилось, но сидеть больше в этой дыре у них с Муром никаких сил не было. Они быстро договорились, что кому делать и положили на соседние стулья короткие дубинки. Хозяин положил за стойку, рядом с собой длинный нож.

Напряжение уже стало томить Стивена, когда за дверью послышался топот, голоса и в дверь ввалилась пестрая компания, – грубые заросшие щетиной лица, все были в теплых кафтанах и темных плащах, на боку у некоторых висели тесаки. «Так, – подумал Стивен, – человек шесть. Как бы нам не надорваться». Компания без лишних слов двинулась к хозяину. Огромный бородач в высоких сапогах о чем-то тихо заговорил с ним. Хозяин несколько раз отрицательно мотнул головой.

Стивен внимательно следил за его рукой, та подбиралась к кинжалу за поясом. Развития событий он дожидаться не стал, кивнул Муру, они с грохотом опрокинули стол на двух стоящих рядом парней. Те с руганью повалились на пол. Мур кинулся к бородачу, тот отскочил к стене, в руке его блестело узкое лезвие. Стивен ударил дубинкой поднимающегося из-под стола парня, второй успел вскочить на ноги и с ножом бросился на него. Стивен не выпускал из виду нож – парень надвигался, Стивен чуть отшагнул в сторону и когда парень бросился, выставив нож вперед, дал ему возможность промчаться мимо и с силой ударил его дубинкой по затылку. Тот по инерции пробежал еще несколько шагов и с грохотом врезался в стену.

Мур уже пробрался к стойке и ухватил бородача за руку, сильно рванул его на себя, тот охнул, повалился на колени и ударился о железный корпус робота. Один из бандитов подскочил к Муру сзади, отвел руку и ударил ножом в спину, лезвие со звоном сломалось. Мур развернулся, правой рукой сшиб бандита за спиной, тот, как тряпка, отлетел к стене. У стены один из парней взмахнул рукой – тяжелый нож ударился в бревна над Стивеном. Тот, не долго думая, бросил в него тяжелый кувшин. Попал все-таки Стивен, – парень у стены, закрывая руками разбитое лицо, зашатался и упал на пол, тесак его отлетел в сторону. Стивен схватил его и двинулся на троих бандитов оставшихся в зале у стены. Те выставили перед собой клинки, один неожиданно бросился за стойку – послышались удары, страшный хрип. Хозяин, зажимая рукой окровавленное плечо, отбросил от себя заколотого бородача.

Двое бросились к выходу, увидев такой разгром. Стивен обозначил прямой удар в грудь, бандит попытался отвести его, Стивен отшагнул чуть влево и навстречу резко ударил его ножом в бок, тот с криком повалился на пол, дернулся и затих. Последнего, который пытался проткнуть Мура тесаком, оглушил ударом кулака.

За дверью зацокали копыта. Стивен вопросительно взглянул на хозяина – тот успокаивающе кивнул и сказал:

– Стража. Вовремя, ничего не скажешь!

Хмурые стражники молча вышли в зал, отблески огня заиграли на железных пластинах их панцирей. Они тихо переговорили с хозяином, тот успел уже перебинтовать чистой тряпкой раненую руку…

Стивен, Мур и стражники таскали тела тяжелых, как мешки бандитов во двор. Трое были без сознания и их, связав, стражники увезли с собой. Для остальных Стивен и Мур рыли до утра глубокую яму на опушке леса. Хозяин, бледный от потери крови, все приговаривал:

– Вот гиблое место! Так и заводится тут всякая дрянь! А стражники всегда к шапочному разбору поспевают, сколько им баранину не вози… Эх, хорошо, что Лиззи у тетки, а то и не знаю, что бы вышло. Фред был парень горячий, чуть что – сразу ножом махать, все золото у меня просил, а какое у меня золото, так – по мелочи!

Часа через два приехали два брата хозяина – молчаливые, крепкие ребята. Хозяин о чем-то поговорил с ними, затем отвел Стивена с Муром в уголок темноватой кухни и тихо сказал:

– Я, парни, знаю, что вы ищите. Сегодня вечером должны ко мне гости пожаловать, не сюда, а на полянку. Я вас туда выведу, но только гости мои вида странного, держать себя с ними надо спокойно, очень уж они пугливые. Мы им мясца, поднесем и я их попрошу вас с собой взять. Куда они отсюда отправятся, я не знаю, скажу честно. Но это уж – как повезет. Кораблик у них особый, как взлетает, – столбы огненные от него идут, так что вам подойдет. Пока отдыхайте, я вам скажу, когда выходить…

В сумерках все трое карабкались с двумя тяжеленными кулями в самой чаще по поваленным огромным стволам. То тут, то там среди леса выглядывали из травы огромные валуны. Местность была изрезана густой сетью оврагов, пробирались еле заметной тропкой в густых колючих кустарниках.

Вскоре выбрались на уютную полянку, здесь на поверхность выходила каменистая осыпь и мирно журчал ручеек. Стивен с Муром сбросили с плеч кули. Хозяин уже возился с каким-то столбиком посередине поляны, чем-то звякая. Мур тихонько сказал Стивену: – Это он маяк там наладил. По позывным от него и прилетят.

Они отошли к деревьям. В небе зажглись яркие звезды. Стало прохладно, вечер был тихий, только стрекотали в кустах какие-то насекомые. Стивен, не отрываясь смотрел в сторону возможного захода глайдера на посадку, но над лесом неожиданно, скачками, зависая в воздухе, меняя на лету траекторию движения, появился странной формы глайдер – приплюснутый, окруженный мерцающим зеленоватым светом, он замер над поляной и из него к земле потянулись столбы переливающегося пламени, но оно совершенно не давало жара, даже трава только пожелтела, но не обуглилась.

Хозяин совершенно спокойно подошел к опускающемуся трапу, вскинул руку вверх, и неожиданно тонко что-то проверещал, в ответ раздалось ответное верещание, с какими-то прищелкиваниями и на трапе появились небольшого роста фигуры, укутанные в просторные светло-коричневые одежды.

Если местный язык Стивен и Мур кое-как понимали, то прищелкивания совершенно ими не воспринимались. Они вышли из тени деревьев, подошли поближе к глайдеру. Сияние вокруг него померкло, стоял он на широко разведенных опорах, блестящим блином нависая над поляной. Увидев их, фигурки зацокали и что-то пропищали. Хозяин, смешно морщась, запищал им в ответ, указал на кули, потом достал какой-то мешочек, тряхнул им. Странные фигурки приблизились к ним, мешочек взяли, развязали тесемки, в их коричневых лапках засверкали молочно-белые камешки. Хозяин облегченно вздохнул и сказал:

– Берут они вас. Только в грузовом отсеке, у них там теснота.

Заглянув под капюшон, Стивен улыбнулся, – прямо на него уставилась забавная мордочка, напоминающая немного тюленью, большие глаза настороженно и как-то грустно смотрели на него.

– Ну и компания! Пусть везут, где хотят, а куда они летят?

– А я с ними не летал, откуда мне знать, ну а вам-то что, – привезут, может, там ваша станция есть, свяжитесь со своими! Решайте быстро, а то они сейчас фыркнут и – поминай как звали!

– Ну, что, Мур – полетим?

– Полетим, не в этих же болотах пропадать. Нас тут никто искать не станет!

Человечки передали хозяину какой-то длинный серый ящик, – обмен у них, по всей вероятности, шел довольно бойко. Помахав на прощанье хозяину, пригнув головы, Стивен и Мур вошли внутрь низкого коридора. Пахнуло вроде бы собачиной, человечки указали на дверь в узком переходе – вскоре они разместились в обтянутом тонкими полосами металла помещеньице. Они улеглись на мешках – сильно тряхнуло, глайдер дрогнул, чуть накренился, глухо завыли двигатели, движение стало более плавным – они поудобнее устроились на мешках и крепко уснули…

Проснулся Стивен от голода, сел на мешках и Мур, глайдер сильно болтало, Стивен сказал:

– Знаешь, Мур, куда-то они нас приволокли!

Корабль дрогнул и застыл в неподвижности. Дверца приоткрылась, существо в капюшоне зацокало.

– Ну чего ты пищишь да щелкаешь, – проворчал Стивен, – лучше б поесть дал!

Они поднялись и вслед за смешным существом пошли к выходу. Глаза сразу заболели от яркого дневного света, – трап спускался в высокую густую траву, глайдер стоял на небольшой полянке, рядом – зеленая стена густых зарослей, где-то невдалеке шумел океан. Местность напоминала Стивену земные тропинки.

– Что, Мур, – весело сказал Стивен, взглянув на небо покрытое легкими облачками, – нравится тебе здесь! Вот так местечко!

Они помахали странным людям-тюленям, корабль втянул в себя трап, легко завис над поляной и взмыл в небо, и вскоре пропал из виду за облаками. Они взвалили на плечи тощие мешки с пожитками и побрели по узкой тропинке в перепутанных лианами зарослях, долго пробирались, раздвигая ветки, покачивались над их головами диковинные цветы самых неожиданных расцветок и очертаний, перепархивали пестрые птицы с высокими гребнями и Стивена посетило странное чувство, как будто он уже видел этот необычный мир и что через некоторое время они должны увидеть небольшую деревушку на холмах у самого океана, когда же они в самом деле увидели соломенные крыши над зарослями, Стивен понял, что давно мечтал попасть именно в такое тихое место, где можно улечься на дно лодки, пахнущей рыбой и сквозь огромные надорванные по краям листья пальм бездумно смотреть в бездонное небо над головой. И поплывут белые облака под солнцем и день за днем беззаботно полетит время…

– Эй, Мур, вон какая, смотри! Что ты стоишь – накрой ее сачком! – прошептал Стивен и бросился с большим сетчатым сачком вперед, пытаясь поймать огромную бабочку с синим в белых пятнашках причудливым узором на крыльях.

Уже месяц ловили они для жителей деревеньки удивительных, величиной с земного голубя, насекомых, те выменивали их на съестные припасы. Из крыльев бабочек в здешних местах приготовляли лекарственные снадобья. Низкорослые желтокожие жители деревни очень неплохо отнеслись к странным существам, и долго еще мальчишки тучами носились за Муром, пораженные его необычным видом. Стивен и Мур довольно сносно понимали их певучий язык, напоминающий Стивену некоторые из известных ему наречий.

С рассвета, когда солнце огромной красной рыбой выныривало из спокойных вод, и до обеда они болтались в джунглях, а потом ловили рыбу, валялись на горячем песке, дремали в тени пальм. Жизнь тянулась бесконечным солнечным днем, Стивен называл себя и Мура «лотофагами» и путано объяснял ему, чем похожи они на забывчивых героев Гомера.

Старенький деревенский колдун повадился водить с ними компанию и часто приносил с собой полную здешнего опьяняющего напитка флягу из какого-то дерева, теперь иногда по вечерам их до хижин дотаскивал Мур. Однажды старик принялся сбивчиво рассказывать им о якобы находящихся совсем рядом с деревенькой развалинах удивительного храма.

– Слышишь, Мур, – сказал Стивен, – что болтает старик?

– Да он совсем с ума спятил, вы как к вечеру наберетесь, вчера только еле-еле чуть ли не из костра вас выудил, вам еще и не такое померещится!

– Да нет же, о, Мур великолепный, мы еще с утра ничего не пили. Чем тут валяться зря, пойдем сходим?

Мур недовольно пробурчал что-то, а старик, тряся скудной бородкой и поминутно вытирая слезящиеся глаза, возбужденно что-то залопотал, указывая на Мура.

– Видишь, – примирительно сказал Стивен, – он говорит, что без тебя никак не справится, твоя невероятная сила, о, Мур…

– Ну, хватит ерунду болтать, если поедете, собирайтесь, а то позже по жаре я не пойду!

Через час все трое с трудом пробирались в густых зарослях к северу от деревни, где-то высоко над их головами пронзительно орали какие-то птицы, рядом фыркало какое-то животное. Старик уверенно продвигался вперед, время от времени прикладываясь к горловине сосуда висящего на поясе. Мур недовольно ворчал по этому поводу:

– Да, заведет он нас в болота, к змеям, если так часто прикладываться будет! Эй, старик, – прибавил он на местном наречии, – ты бы пил поменьше, тут заблудиться ничего не стоит!

Старый колдун со страхом посмотрел на гневающегося металлического человека, которого сильно побаивался и еще быстрее зашагал по упругому ковру из гниющих листьев. Заросшую тропу впереди пересекла огромная пятнистая змея. Стивен вздрогнул и внимательнее стал осматривать заросли.

Наконец добрались до небольшой поляны – впереди виднелось какое-то здание из грубых валунов, полускрытое под опутывающими его лианами. Но узкий вход был свободен от живой завесы и воздух дрожал около него как у раскаленной печи. Старик развел костер, намазал лицо красной краской из мешочка, который принес с собой и принялся, выкрикивать что-то дрожащим визгливым голосом, метаться по поляне.

– Что это с ним? – удивленно спросил Мур.

Просит, чтобы великий Гох-Чау приоткрыл завесу и впустил нас в свое святилище.

Да какой там Чау, это же шлюзовая система с силовым замыканием на входе. Сейчас прикину, как нам туда попасть. Какой у нее может быть режим? Старик зря мечется – так, так, – да, судя по всему, скоро откроется.

Раздался хлопок, смутно темнеющее отверстие входа стало видно отчетливо, старик принялся истошным голосом завывать, благодаря духов. Стивен взял его под локоть.

– Хватит, хватит, – пойдем, а не то опять захлопнется, – и подтолкнул его к отверстию. Они подошли совсем близко и на них пахнуло прохладой. Вскоре троица во главе со стариком ступала по вырубленным в скале ступенькам. По узкому проходу прошли в темноватый зал, по краям его слабо освещали овальные отверстия, откуда струился зеленоватый свет. Старик объяснял, что находятся они в жилище могущественных духов.

– Да, странное место, – казал Стивен. – Станция – не станция, законсервировали надолго, а для чего?

Они обратили внимание на небольшой ящичек в углу. Крышка его была плотно закрыта. Мур, что-то нашептывая, присел рядом с ящичком, ощупал его, сунул руку куда-то под днище, чем-то щелкнул там, крышка отскочила и в слабом свете стало видно два продолговатых предмета. Мур достал один из них, Стивен взял другой – внезапно раздался странный треск – Стивен обернулся, – из торца удобно лежащего в ладони Мура предмета бил толстый синеватый луч на длину чуть больше вытянутой руки, оканчиваясь мигающими искорками.

– Я видел такую штуку как-то раз, осторожно, Мур, – это световой клинок, убери его в рукоятку. Страшно дорогая штука, надо с собой прихватить, пригодится может.

Старик в страхе опустился на колени, поглядывая на странные трубки в их руках. Они подошли к запыленным экранам в углу. Мур повозился с ними, насколько он разбирался в таких вещах, это была аппаратура связи и наблюдения, но запитать ее он не смог, они побродили еще немного по залу и вернулись по коридору на поляну. Костер догорал, старик опять немного побегал по поляне, благодаря духов, ему удалось незаметно стянуть в святилище несколько блестящих кристаллов. Они отправились обратно.

Через несколько дней Стивен и Мур брели по песчаному склону собирать моллюсков, море лениво шумело у берега. Внезапно где-то высоко над их головами послышался странный шум, Стивен взглянул на небо, приставив ладонь козырьком ко лбу. От солнца, блестя в лучах, подлетала юркая стрекоза пятнистой окраски. Рубя винтами воздух, она опускалась все ниже и наконец тяжело плюхнулась на песок, оттуда выпрыгнули несколько молодчиков в шлемах с короткими антеннами, одетые в темную форму, с небольшими автоматами в руках. Они заорали на языке жителей побережья:

– Эй, ребята, подойдите-ка сюда!

Мур настороженно переводил взгляд с одного парня на другого.

– Пойдем, что зря на пулю нарываться, – сказал ему Стивен и они, бросив корзины, пошли к вертолету.

Через пару часов они были уже далеко от благословенной бухты под пальмами. Небольшие группки знати к северу по побережью непрерывно воевали друг с другом. И каждый стремился набрать себе армию внушительнее других. Поэтому каждый рослый мужчина на побережье находился под пристальным вниманием. А среди невысоких жителей тростниковых хижин Стивен и Мур, безусловно, представляли собой ценную находку.

Вертолет доставил их на сборный пункт армии Солнцеликого Заринама, владельца Турчина и Огбы. Деваться им было некуда и вскоре, зачисленное в особое штурмовое подразделение, они были размещены в столице. Турчин представлял собой скучный маленький городок, но Стивен не терял надежды выбраться с планеты именно отсюда. Солдаты разного цвета кожи проводили свои дни, шатаясь по предместью, напиваясь до бесчувствия и устраивая драки во всех местных увеселительных местах. Стивен с Муром стараясь разорвать общий отупляющий ритм такой жизни, слишком часто в общих попойках участия не принимали. Стивен вспомнил свои давние занятия фехтованием, когда-то в молодости и они с Муром на пустыре за казармами часто скрещивали лучевые клинки, острые лучи с треском ударялись, стайками слетали с них искры, лениво подрагивали в сумерках лохматые листья деревьев в тени за покосившимся забором, а на деревянной колоде у ворот сидели двое смуглых парней в пятнистых комбинезонах. Бессмысленными взглядами они уставились на трещащие искры, на скачущих из стороны в сторону Стивена и Мура, время от времени они икали, прикрывая рты ладонями…

Один день невозвратимо уходил вслед за другим и вереница их исчезала в пурпуре закатов.

Предрассветный тот час был ничем не примечателен. Джунгли вдалеке тонули в серой пелене, птицы в кронах деревьев уже начали привычную возню, но внезапно мирные звуки заглушил треск автоматных очередей.

В военном городке заметались фигурки в пятнистых комбинезонах, Стивен с Муром, увешанные оружием, бежали к бронированному колпаку на северной стороне заграждений. Мур яростно ругал все эти полуночные метания, всех правителей на свете и идиотскую обязанность волочить все эти железки. Стивен плюхнулся на мешки с песком и, скользнув взглядом по полоске джунглей, сразу же отметил два урчащих пятнышка, отрывисто бросил Муру:

– Смотри-ка, у них броневики, сгрузи все тут, а сам беги к колпаку, скажи, чтобы срочно поддержали штурмовыми вертолетами, прорыв будет именно здесь.

Робот затопал по бетону, от вышки в углу потянулся прерывистый пунктир трассирующих пуль куда-то за броневики, оттуда плюнуло огнем и тяжелый взрыв прижал Стивена к земле. Рядом уткнулся в мешки ввернувшийся Мур. Он приподнял голову и сказал деловито:

– Слушай, если выкатить установку из укрытия, можем сшибить броневики!

– Если они нас раньше не подожгут! Ну, давай, только быстро!

Пули противно завизжали где-то сбоку и над головой. Оба они рванулись в сторону, долго тащили тяжелый лафет по склону укрытия, укрепили его опоры наверху. Стивен долго вглядывался в окуляр прицела, подкручивая маховик, ближе, еще ближе, еще, – установка подпрыгнула и выплюнула обе ракеты, те понеслись к броневику, он развернулся в тучах пыли, блеснуло короткое пламя взрыва, раздался тяжкий глухой удар, броневик осел на бок и зачадил. Стивен принялся разворачивать установку в другую сторону. Подбежал наконец ее штатный расчет, Стивен и Мур вернулись за мешки с песком. Впереди по равнине бежали кучки солдат, они вытащили тяжелый пулемет и Стивен, поймав в прорезь прицела бегущие фигурки, нажал на гашетку. Фонтанчики песка от разрывов взметнулись совсем рядом с ними. Фигурки вдалеке попадали на землю, в ответ ударили автоматы с холма. Пули повизгивали над их головами.

Урчание броневика послышалось теперь откуда-то сбоку. Стивен чертыхнулся, они выглянули из-за мешков – внезапно тяжелый удар разметал мешки слева, заорали солдаты, установка рухнула на бок, одно колесо ее беспомощно задралось и медленно крутилось. Стивен подхватил пулемет, Мур – остальное и они побежали в сторону взрыва. Начальство, видимо, отсиживалось под бронеколпаками.

Грохот двигателя раздался совсем рядом. Громада броневика выросла перед ними. Стивен похолодел – пули рвали ткань мешков и комбинезоны убитых. Он расстегнул сумку на боку, достал тяжелый цилиндр гранаты. Мур рванулся в сторону, заметив солдат слева, Стивен ударил по ним из пулемета. Мур взмахнул рукой и плашмя бросился на землю.

Взрыв качнул Стивена. Броневик завертелся на одном месте, взрывая землю разорванной гусеницей, башни его зло плевались огнем. Их качнуло еще раз и броневик окутался дымом. Стивен видел, как Мур, привстав, поливает из автомата все живое вокруг броневика. Где-то рядом закричали солдаты – в окопы за мешки с песком прорвалась вражеская пехота. Стивен взгромоздил пулемет повыше и стегал очередями по окопам, пока темные фигурки не поползли назад. Над их головами раздался тяжелый гул, по полю взметнулись грибы разрывов, вертолеты заметались над полем, джунгли впереди вспыхнули белым ярким пламенем, – с вертолетов ударили зажигательными ракетами. Разрывая воздух винтами, они стегали по земле трассерами тяжелых пулеметов, впереди все дымилось.

– Что, Мур, отбились! Сейчас подкрепление подойдет.

Мур пробурчал что-то себе под нос, прихлопнул тлеющий угол мешка перед ними, на люках броневика перебегали яркие огоньки, в воздухе стоял удушливый запах гари. Мур скривился:

– А пошли бы они все, Стивен… Подкрепление… Надоело все, когда только кончится!

Стивен положил горячий от стрельбы автомат на землю, тыльной стороной ладони вытер потный лоб, ему смертельно хотелось спать…

На плацу выстроен был весь их отряд. Высокий мужчина с седоватыми волосами и печально повисшими усами, в полевой форме, обходил строй, вглядываясь в лица. Стивен и Мур с любопытством смотрели на Солнцеликого – это был именно он. Увидев их, Заринам подошел поближе и сказал Стивену:

– Я знаю – вы храбро дрались. И я хотел бы иметь таких воинов в охране дворца!

Он похлопал Мура по плечу и негромко пробормотал что-то еще.

Стены поднимались позади строя, – старые, с глубокими выбоинами, они высоко поднимались к небу, впереди были стены пониже, за ними виднелись дворцовые постройки из белого камня, – высокие и легкие тянулись они вверх как невиданные деревья с пышными кронами ажурных крыш на башенках.

Строй поражал несхожестью лиц, редкостью был здесь только белый цвет кожи Стивена, да металлический отблеск фигуры статного Мура.

Наряду с угольно-черными, зеленовато-желтыми, встречались синеватые и даже фиолетовые цвета. В охране дворцового комплекса собрались наемники из всех, пожалуй, обитаемых местностей планеты. Перед строем в развевающихся просторных одеждах соловьем разливался начальник охраны:

– …Я верю в вас, ребята, в это трудное время вы покажете чудеса стойкости, как не раз бывало, и не подведете. И вновь…

– Завел шарманку! – недовольно проворчал Мур. Они со Стивеном находились здесь уже месяца три. По сравнению с пригородом их положение здесь было гораздо лучше – они жили в небольшой отдельной комнатке с узкими окнами во двор. Еда была отменная, вина – превосходные.

Мир прошлого далеко отошел от Стивена. Где-то в глубинах памяти остались триумфальные космические рейды, дальние разведки и сражения. Они привыкли к образу жизни наемных солдат. И только иногда, душными короткими ночами, воспоминания о прошлом мучили Стивена.

Подчиняясь резкой команде, строй распался, наемники потянулись в разные стороны темного крепостного двора. Только один сухощавых тщедушный человек остался стоять, что-то нашептывая и тихонько взмахивая руками.

– Не пойму я, зачем этого типа они тут держат?

Мур неопределенно пожал плечами:

– Я слышал, он не то маг, не то провидец.

– Ну и компания у нас с тобой! – печально заявил Стивен. И оба зашагали к мрачному зданию казарм.

Ночь стояла тихая. Где-то далеко, за озерами выли какие-то твари. Мур прохаживался по дорожке возле крохотных деревьев, покрытых белыми цветами. Стивен повернулся к нему и в это время небо сзади раскололось грохотом, их сильно тряхнуло и над стеной у главных ворот медленно занялось малиновое зарево. Оба бросились к внутренней стене прямо по клумбам, мимо изящных белых беседок, – дальше, дальше… Внизу, в черном провале между стен которого лаяли автоматы, басовито огрызались пулеметы, языки пламени ласково облизывали кладку стен в глубоких выбоинах от осколков. По хриплому разговору попискивающей рации у бронеколпака, они поняли, что бронегруппа прорывается у западных ворот, которые ей удалось взорвать. Два броневика подожгли у стены, теперь бой идет у внутренних ворот, пока подойдут вертолеты и бронетехника, надо блокировать их между стенами. Стивена и Мура начальник послан на усиление группы левого бронеколпака.

Они быстро натянули кирасы бронежилетов, массивные шлемы со встроенными переговорными устройствами, перетянулись ремнями с подсумками, приладили запасные диски. В длинный карман по шву сбоку каждый вложил матовый цилиндр лучевого клинка Экипировку довершили автоматы с толстыми короткими стволами. Тяжело топая сапогами Стивен, Мур и еще несколько наемников бросились в направлении массивных, сваренных из броневых листов внутренних ворот…

Через четверть часа Стивен отбросил уже второй пустой диск автомата. Едкий дым застилал площадку у взорванных ворот. Мур примостился рядом, чуть левее дымились развалины бронеколпака, разрушенного прямым попаданием из броневика. Метрах в тридцати от них уткнулся стволом в землю с треском горящий броневик. От ворот изредка постреливали, со стены короткими очередями, сопровождающимися гулким эхом, отвечал пулемет. Под аркой, у поваленной створки ворот Стивен заметил какое-то шевеление и понял, что пока там не накопилось слишком много десантников для новой атаки, надо попытаться выбить их оттуда.

Где-то за ними уже минут пять, тот тщедушный человек, о котором они говорили как-то с Муром на плацу, приплясывал и что-то бормотал под нос. Стивен уже запрашивал о нем по рации. Ответили: – «Не мешать ему, он вас поддержит!» «Песенку споет, что ли», – подумал Стивен. И опять переключился на возню под аркой. Вскоре он взглянул на него еще раз и долго не мог отвести взгляда.

Разумеется, стоя на виду, темнокожий колдун рисковал быть убитым наповал, но вглядываясь, Стивен заметил, что его окутывает туманная дымка и пули, злыми шмелями свистящие по двору, высекая искры, ударялись о пелену, с визгом рикошетят, но не пробивают ее. «Да, вот это поддержка»,

– Стивен не верил своим глазам, но тут ударил снова пулемет со стены и пришлось отвернуться. Они перебросились по радио отрывистыми замечаниями с Муром. Тут поддержал его идею. Но первым решил пойти сам, обеспечить его огневой поддержкой должны были со стены, Стивен и наемники справа от ворот. Он подтянул к себе массивную трубу гранатомета, достал из ящика рядом снаряд для него, вставил его в ствол и тихонько выдвинул дуло из-за бетонного гребня, навел на темную массу за поваленной створкой и нажал на спуск. Назад вырвалась огненная струя, он опустил голову, а когда поднял ее, уловил силуэт Мура, мелькнувший в желтой мути разрыва, затем, стреляя на бегу, он бросился за ним, – рванулся от горящего броневика дальше, – Мур, прижимаясь к каменному выступу, палил поверх поваленных створок, Стивен поддержал его огнем, по двору бежали какие-то фигурки. Вдруг Мур бросился плашмя на землю и через мгновение язык пламени ударил прямо над ним, разметав подбегающих наемников. Из-под арки, тяжело урча, раздвигая, будто фанерные створки ворот, лязгая гусеницами, выполз танк, Стивен сорвал с пояса тяжелый цилиндр, сорвал чеку и метнул его под гусеницы, тяжко ухнул взрыв, но танк по-прежнему легко двигался на него. Стивен, как во сне, медленно бросил взгляд на ящик со снарядами для гранатомета, но тут на броне танка вспыхнул огненный шар, танк завертелся на месте, люки не открывались, кто-то из гранатомета ударил почти в упор. Железная громада вздрогнула, башня приподнялась на мгновение и из щели между нею и корпусом плеснуло пламенем, раздался оглушительный взрыв…

Стивен и Мур, вжимаясь в бетон, подпустили набегающую пехоту поближе и разом ударили из автоматов – первые уткнулись как бы в невидимую проволоку, цепь за ними залегла.

Затем две волны солдат сшиблись в узком дворике, послышались глухие удары, хриплые выкрики, – Мур и Стивен, вытащив на бегу лучевые клинки, бросились в гущу свалки. Стивен чуть повернулся, чтобы выпустить из рукоятки острый луч, Мур срезал двух первых солдат, в стороны брызнули осколки бронежилетов, Стивен развернулся, луч, затрещав, располосовал кого-то в темном балахоне, в плечо его сильно ударило, он отмахнул клинком, – и еще одно тело мягко, как ватное, повалилось к его ногам. Свалка у ворот затихала, когда огненная волна просто смела его – на минуту Стивен потерял сознание, а когда с трудом разлепил обожженные веки, то понял, что валяется, все еще сжимая трещащий лучевой клинок, у самых гусениц горящего танка, в самой неудобной позе, левая рука не чувствовалась совершенно и как-то странно была вывернута назад, а из ворот выползал, то и дело выплевывая струи пламени, броневик с огнеметом, перед ним дымилось какое-то тряпье.

Затем Стивен как-то отвлеченно видел, как худенькая фигурка в пелене защитного поля сложила руки над головой, закружилась, постепенно ее контуры исчезли, под пеленой вспыхнул ослепительный свет, раздался гул, как будто взлетал тяжелый глайдер и невероятно быстро гудящая стена пламени понеслась прямо на броневик. Стивен прикрыл глаза, закрыл рукой лицо и попытался откатиться за танк, его что-то ударило по ноге и сознание померкло…

Очнулся он от слабого попискивания в наушниках шлема, как бы издалека слышал он свои позывные и с трудом разжав губы, прошептал:

– Здесь, здесь у танка, жив я.

Язычки зыбкого пламени танцевали на броне, провал ворот заволакивался густыми клубами желто-серого дыма, где-то в глубине под аркой что-то ярко, рассыпая искры, догорало. По всему дворику кучками тряпья валялись наемники в пятнистых комбинезонах и шлемах.

В дыму Стивен смутно различил чью-то длинную фигуру, она брела прямо к нему. Он попробовал сесть, левая рука вся горела, кривясь от боли, он сел, прислонясь к катку танка – сапог на правой ноге был разодран, но когда он попробовал ей двигать, она действовала, хотя и тупо ныла.

Порыв ветра отнес дым в сторону, теперь Стивен узнал Мура, тот был покрыт копотью, только луч по-прежнему вырывался из рукоятки, весело потрескивая. Мур тяжело опустился рядом, они молчали. Стивен взглянул вверх, – разрывая клубы дыма над ними проносились вертолеты в пятнистой маскировочной окраске. Стивен закрыл глаза и безразлично повторял в микрофон:

– Мы у ворот. У ворот…

В огромном зале ярко горели светильники. Одежды самого немыслимого покроя отливали золотом, вспыхивали на них разноцветными огнями драгоценные камни. По случаю торжеств Стивен и Мур облачились в парадные темно-синие мундиры. Гости с любопытством поглядывали на них.

Наконец полированные темные двери распахнулись и появился Солнцеликий в сопровождении пышной свиты, все замерли в поклоне. Заринам выглядел усталым, глаза его запали. Увидев Стивена и Мура, он сейчас же подошел к ним и отрывисто сказал:

– Знаю, знаю, как вам хочется бросить старика желтокожим на растерзание! Ну, ладно, – раз уж я обещал, значит, так и сделаю! Но на сегодняшний вечер вы все же мои храбрые солдаты!

За столом Стивен напился, и Мур еле дотащил его до постели, а на рассвете вертолет доставил их в пустынную область на юге. Стивен опустился на теплый песок, хлопнул по борту железной громадины и заорал:

– Эй, прощайте, суровые мои!

И они с Муром не спеша побрели по холмам к указанному ориентиру – старому засохшему дереву. Вертолетчики во все глаза смотрели, как бесстрашные существа шагают к проклятому месту. В небе сверкнуло, гром прокатился по холмам, дисковидная тень скользнула из-за облака:

– Эгей-гей, Мур, – закричал Стивен, – чтоб тебя, – это же глайдер!

Он, прихрамывая, побежал по песку. Мур привычно опустил правую руку на рукоятку лучевого клинка и зашагал следом.

Александр Грохин

Ампутация

Охота без риска

Терминатор

Сергей Москалёв

Тараканьи бега

DEMON