Метагалактика Юрия Петухова

Голос Вселенной № 2 (1995)

ГОЛОС ВСЕЛЕННОЙ № 2 (1995)

ЭТОТ НОМЕР НЕ ДОСТУПЕН ДЛЯ СКАЧИВАНИЯ

Газета «Голос Вселенной» № 2 (1995)

Информационно-публицистическая и литературно-художественная газета
На небе – Бог, на земле – Россия!

Чеченская война

Настоящий друг всегда познается в условиях тяжких и страшных, на войне. И истина постигается не в пустопорожнем споре, не в болтовне, а на изломе, в бою. Сейчас мы постигли истину и познали истинных друзей и недругов Державы Российской. Пока Русские солдаты, герои и подвижники, воюют со зримым, явным врагом, умирают за Россию, в Москве и по всей стране нашей странной идет война иная, в которой сорваны маски с лицемеров, но само лицемерие остается, даже нарастает неслыханным девятым валом. С Дудаевым и его шатией-братией было все ясно с самого начала. С митковыми, боннерами, Ковалевыми, Голембиовскими и прочими «лицами с двойным гражданством» тоже, ибо двум господам не служат, а кому служит пятая колонна в «этой стране» мы все прекрасно знаем. Чечня высветила иное – как огонек свечи во мраке выявляет лицо своего и лицо чужого. Мы все ходили во мраке, принимая чужих за своих, своих за чужих. Теперь у нас появилась эта свеча. И сразу как-то первый патриот и борец за Россию (Евразийскую Россию) Александр Андреевич Проханов выказался из мрака совсем и не патриотом, а каким-то «интернационалистом» времен пресловутого Брестского мира, когда Россию кроили как угодно, лишь бы «замириться». А вместе с ним засветилась и сама «евразийская идея» – теперь меня больше не проведешь на ней, никакого целительного симбиоза с монголоидами у нас, у русских, не получится, а придет на власть азиатская орда – вот вам и вся «Евразия». Не умаляя заслуг Александра Андреевича, можно лишь в изумлении покачать головой и посокрушаться: редеют ряды ратников русских. С сомнительным и суетным Анпиловым, который очень странно вел себя еще в те, далекие времена октября 1993-го, вообще все стало ясно – большевик-ленинец, России для него не существует, есть одна лишь «классовая солидарность», хоть с кем, хоть с бандитами и убийцами, лишь бы против политического соперника. Просвещенный коммунист-патриот Зюганов на поверку оказался интернационалистом и вовсе не заступником несчастной погибающей России, а всего лишь профессиональным политиком и одним из претендентов на президентское кресло. Попрятались перепуганные русские писатели, попрятались в испуге, что их попеняют национал-патриотами и великодержавными шовинистами, попрятались, предпочитая собираться на философские посиделки в Орле (там проходил их недавний съезд) и предаваться уморазмышлениям, что, дескать, сейчас удобнее: непротивление и просвещение в тихости и сытости или обличения неправедных властей? Дискуссия грозит стать бесконечной и кончится она однозначна: не подвижничеством за Россию, а междуусобной писательской разборкой с дальнейшим расколом и дроблениями, на радость монолитным бастионам писательства русскоязычного. В общем, плохо, очень плохо. Не хочу изрекать хулы на русских писателей наших, бывшую «совесть России», ибо уважаю их за все прежнее… но очень худо, ведь, несмотря на словеса предлинные, ныне отворачиваются от Руси те, кто должен был составить ядро Русского сопротивления. С профессиональными плакальщицами из «комитетов солдатских матерей» все предельно ясно, я помню эти страдальческие лица еще со времен страданий по «жертвам дедовщины» – видно, их сынки бессрочную лямку тянут. Не знаю, понимают ли сами «матери», что они работают на пятую колонну, против своих солдат-сыновей? Наряд ли. Бог с ними! Руцкой отмалчивается, будто его и не касается ничто кроме «президентской гонки». Хасбулатов хитрит и уворачивается, в своей прежней манере пребывает. Национальные «регионы» скрежещут зубами, выжидают, чья возьмет – не дай Бог, Дудаев, быть тогда резне по всей России… Мне теперь в новом свете видятся события октября 1993-го. Нет, Народное восстание против колониального режима свято, это был подлинно национальный, освободительный взрыв ярости и возмущения… но вот «белодомовские сидельцы»?! Что мыслили они? Я вспоминаю их заигрывания с «регионами», с националистами окраинными. Победи в октябре еврей Руцкой с чеченцем Хасбулатовым, глядишь и не то, что Союз восстановили бы, а и раздарили бы все «регионы» тем, кто их поддержал бы… именно этот момент очень странен, подспуден необратимым последствиями – разрушить остатки России. Нет, нет теперь веры ни Руцкому, ни тем более Хасбулатову с присными. Сейчас абы кто, хоть Грачев, хоть Ельцин, хоть черт с рогами и дьявол, лишь бы удержать Россию от дальнейшего распада-разгрома, иначе все! труба.! конец тысячелетней Державы! и народу конец (уже сейчас русские, которых подавляющее большинство, скажем, в Якутии, живут не в поселках, а как и при ордынском иге не было, в улусах! и подчиняются махровым расистам «нового типа»).

Как бы ни продолжали клеймить и изобличать Жириновского, а он гнет правду-матку! Мне могут тысячу раз сказать, что, дескать, еврей, бывший сионист, темная лошадка, чей-то ставленник. Но у меня есть свои глаза, свои уши, свой опыт и я ясно вижу, не о выгоде печется человек, о благе России, интересы Державы для него превыше грызни за власть. И трудно представить себе, какие сейчас документы и законы «выдала бы на гора» Дума, если бы не партия Жириновского, не он сам. Свеча выхватывает из мрака лицо друга России, ее заступника, а не обиженного властями, хныкающего малодушного диссидентишки, сводящего счеты.

Вне критики Русское национальное Единство. Интересы Державы, интересы Нации! Россия в опасности – и русские парни Баркашова готовы идти и умирать за нее, не предаваясь слюнтяйству и позерству, не набирая предвыборные очки и пресмыкаясь перед западом, а сражаясь за Родину (не за Ельцина, не за Грачева и Ерина, эти приходят и уходят, а Россия остается).

В общем, далеко не все прошли большую проверку, испытание огнем и войной.

И опять, с новой, беспощадной остротой встал прежний – самый главный вопрос, без решения которого сохранение России невозможно. Двести миллионов русских в России не имеют своих средств массовой информации. Они все время получают информацию из рук пятой колонны, полностью властвующей на телевидении, радио, в прессе. Идет чудовищная информационно-клеветническая война против России и русских, против всех российских народов. Абсурдность положения нелепа до патологии, до безумия. Впервые за годы государство, президент, правительство, армия, МВД вспомнили про интересы страны, народа и встали на их защиту, выполняя свой долг, подчеркиваю, долг! А средства массовой пропаганды, во всем исполинском, всероссийском теле-радио-газетном комплексе, созданном народом на народные триллионы, ведут откровенную, наглую, нахрапистую, циничную враждебную деятельность в отношении государства и Народа. Нонсенс! Парадокс! Несколько сотен людей, чужих людей пришли в выстроенные народом телекомплексы, захватили их, объявили себя «независимыми», используют все колоссальные средства связи по всей России, не допускают в студии никого кроме своих подельщиков, и откровенно ведут игру на дальнейшее разорение России, игру в интересах наших врагов. И никто не может им сказать «хватит! остановитесь!» Ни президент, ни правительство, ни Дума, ни сам обескураженный и замороченный народ. То, что творится сейчас в области массовой информации, это чудовищнейшее, тягчайшее преступление против России. Ни о какой «свободе слова» здесь говорить не приходится – не бывает свободы исключительно в одном, откровенно антироссийском русле, это не свобода, а целенаправленная однобокая пропаганда.

Сейчас идет война, страшная, непредсказуемая война. Ведение антигосударственной пропаганды во время войны – это открытая поддержка противника, это открытая война с самим государством, с народом. Пока этого не осознают властвующие над нами. Когда осознают, для них может быть поздно – к власти придут другие, и не исключено, что из подземелий Грозного.

Юрий Петухов.

Величие и трагедия Российской Империи

Юрий Петухов

Дорогами богов

Наемник, или Остановка в пути

Даброгез бросил поводья – пусть конь сам ищет дорогу, может, он окажется удачливей. Щель между домами по-прежнему оставалась пустынной. И это они называют улицами! Даброгез скривил губы. Половина города была позади, но до сих пор не попался навстречу ни один из его жителей. От смрада и духоты к горлу подкатывал комок. Хотелось избавиться от него, выплюнуть или хотя бы затолкать обратно, внутрь. Но ком распухал, забивая глотку, мешал дышать. Такого отвращения Даброгез не испытывал даже на краю света, в бесплодных и безумных сирийских пустынях, где под равнодушным жестоким солнцем разлагались горы трупов и конь не знал, куда поставить копыто… И там и здесь помогали старые Аврелиевы взгляды. Засевшие в памяти слова, крутящиеся замкнутой цепью, кольцом, без начала и конца: слава – забвение, душа – дым, жизнь война и остановка в пути; жизнь – хаос, сохраняй среди него нерушимый ум, и он тебя проведет по ней, потому что все остальное суета, слава – забвение, душа… Еще как помогали! Там, на подступах к Аравии, было тяжело, очень тяжело. Но все же там было лучше, чем здесь. А когда с моря дул западный ветер… Воспоминания прервал истошный женский визг. С хрипами, с захлебом. Он вырвался из расщелины меж мшистыми домами. Кривясь и пропадая во мраке, расщелина убегала вправо от главной улицы. На коне в ней делать было нечего. Визг перешел в прерывистый сип, но совсем не стих. «В своем городе, своих… – подумал Даброгез, брезгливо сводя губы. Он знал, что здесь нет сейчас колониальных войск, да и соседей, любителей поживиться за чужой счет, не должно быть, а впрочем… Варвары, что с них возьмешь!»

Сильно заныла левая рука, раздробленная под Равенной. Даброгез еле сдержался, чтобы не выругаться вслух. Алеман был по-бычьи силен, а дубина его, утыканная кабаньими зубами, – огромна. Рука зажила быстро, но болеть не переставала вот уже восьмой месяц. Болела так, что порой не хватало ни сил, ни терпения – хоть щит оземь! Мелькнувшая перед глазами картина – оскаленный, пенящийся рот разрубленного чуть не надвое алемана, помертвевшие, побелевшие глаза его и пальцы, судорожно отлипающие от гладкой, затертой рукояти палицы, облегчения не принесла.

Сворачивать Даброгез не стал, и вообще он чувствовал себя очень неуютно – стрелы можно было ждать отовсюду, опасность таилась за каждым домом, в каждой щели, она могла прийти с крыши, из-за угла. И когда распахнулись почти над самой головой набухшие дубовые ставни. Даброгез невольно прикрылся в щит ударила не стрела, не камень – окатило струей густой мутной жидкости. Тошнотворная вонь перебила все прочие запахи. Комок в горле рванулся наружу, вырваться не смог, только напрочь лишил дыхания. Свиньи, дикари! Рука сама собой скользнула в тулу: миг, полмига – но сулица затрепыхалась в плотной древесине, окно уже было закрыто. Свора собак, вынырнувших из темноты и неизвестности, свилась под копытами коня в дерганый, нервно взвизгивающий клубок – помоев было мало, не хватало на всех. Даброгез проехал мимо. Стучать, рваться в дом – бесполезно, что в крепость с голыми руками, да и ни к чему, наверное. Он дернул за поводья, конь пошел веселее, не обращая внимания на свору. Конь был боевой, привычный. «Молодчина, Серый, ну-у, ничего, ничего!» Даброгез похлопал его по шее, расслабился…

Лицо префекта было еще неподвижней, чем обычно. Стеклянные глаза поблескивали то ли на Даброгеза, то ли в пространство, оплывшие белые пальцы не знали покоя. «Иди и разбей этих жалких варваров, город верит в тебя!» – сказал он напыщенно и вяло, посылая на убой центурию. Префекту жить оставалось недолго, но он был готов на любые жертвы, лишь бы продлить этот остаток на час, на полчаса, может быть, на несколько минут. «Лицемер, выродок, – подумал Даброгез, но отдал честь как полагается, ничем не выказал мыслей. – Лжец. Все они лжецы! Поучились бы говорить правду у этих самых жалких варваров!» И ушел. Он был завязан в один узел с ними, в одном клубке спутан – развязать его, расплести не мог, да и не умел. Разрубить? Скорее разрубят, и в самом прямом, обыденном смысле, того, кто осмелится потянуть за веревочку, за кончик дернуть. Даброгез дорожил своей головой. Но чтобы все так кончилось?! Для чего он служил Империи пятнадцать лет?! Чтобы погибнуть в никчемном бою, от исхода которого ничего не зависит?! Для того, чтобы продлить на полчаса жизнь этой напыщенной мумии, префекта?! «Хо! Хо!! Хо-о!!!» орал громадный алеман, и в его глазах не было сомнений, он знал, за что идет в бой…

Локоть заныл так, будто кто-то маленький, но жестокий и сильный изнутри выворачивал кость. «Ну, ну, не время!» Даброгез расслабил руку, потряс ею. А щель вилась змеей, не кончалась. В нише заросшего лиловым мхом дома лоснящаяся бесшерстная собака обжирала чью-то расплывшуюся по земле тушу. Приглядевшись, Даброгез по лохмотьям определил – человечью. Он замахнулся плетью на собаку. Та не отступила, зарычала глухо и яростно. Даброгез опустил плеть. «Ладно, я пошутил. Жри, давись, паскудина, ты умнее своих драных собратьев, рвущих друг другу глотки за глоток помоев, умней!» Пес долго провожал его застывшими, остекленевшими, как у префекта, глазами.

…Алеман был дик и свиреп. На нем ходуном ходила огромная свалявшаяся медвежья шкура. Растрепанные, почти белые лохмы торчали в стороны. И никаких доспехов. Но после первых же ударов Даброгез почувствовал, что варвар либо сам был когда-то на службе Империи, либо его обучал опытный легионер. Он никак не мог понять – почему вообще так получается: одни варвары стремятся во что бы то ни стало, будто ничего важнее для них нет, погубить Империю, разорвать ее в клочья, растоптать, другие – отчаянно, с почти таким же рвением защищают, почему?! А сами подданные Империи, коренные и чистокровные римляне, потомки Рома и Ремула, они-то где?! Подданные, на вершок возвышающиеся над плебеями, грызлись за каждое местечко под солнцем, за самый малюсенький трончик с таким остервенением, с такой изворотливостью – куда там жалкой своре с ее добром из ведра. Подданным было не до Империи. Рушилось, разваливалось на куски то, что создавалось целое тысячелетие, а может, и того больше. У Даброгеза были глаза, он все видел, но объяснить происходящее было выше его сил. «Хлеба, зрелищ!!!» – по привычке многоголосно вопил народ. Но среди этих воплей можно было разобрать и сиплые, пропитые голоса, и голоса свежие, редкие: «Скорей бы уж варвары нагрянули, все лучше, чем это…» И варвары пришли. А может, они пришли не в один день, не нагрянули – и тень наползает не сразу? Может, начали приходить с того момента, когда первый римский легионер переступил границы Империи, да и не Империи, а просто страны своей, и шагнул на север, на запад?.. Даброгез не разбирал законов природы, не разбирал и законов людских, он просто знал – на всякий напор будет и отпор, на силу сила найдется. Сила навалилась в обличий варваров, разноязыких, разноплеменных, непонятным образом сумевших объединиться… Алеман дважды задел Даброгеза, и оба раза вскользь: разорвал кольчугу у плеча, помял панцирь. Тяжеленная палица взлетала с легкостью оливковой ветви, опускалась неостановимой убийцей, ее нельзя было отразить, от нее можно только увернуться. Но с каждым разом сделать это становилось все трудней: Даброгез дрожал от немыслимого, почти предсмертного напряжения, переходящего в острый, сковывающий тело ужас; хрипел под ним Серый, вздрагивал нервно, косил назад налитым, кровавым глазом. А палица все взлетала и обрушивалась чуть не с самого поднебесья – алеман на своем гнедом дикаре был почти на две головы выше Даброгеза – не было ни конца, ни начала, единая, какая-то сверхъестественная исполинская круговерть. И даже после того, как Даброгез по рукоять воткнул свой меч выверенным, неотразимым приемом под ребра алеману, прямо сквозь всклокоченный медвежий мех, и его вдруг откинуло вместе с конем назад, и он чуть не вывернул себе руку, выдирая оружие из развороченных мышц, но все-таки успел рубануть еще, сверху, наискось, через ключицу, вкладывая всего себя, все остатки сил в этот последний удар и заодно прощаясь с жизнью, зная, что больше его не хватит ни на единое самое легкое движение, даже после всего этого палица не выскользнула из руки алемана – это был удар из царства теней. Боли не было, онемела сразу вся рука, потом тело, Даброгеза повело назад, и лишь дернувшийся одновременно Серый, подавшийся от испуга вспять, вернул ему равновесие… Алеман медленно сползал с гнедого, заливая его кровью, а рука будто еще жила, не хотела расставаться с палицей, пальцы разжимались судорожно, неохотно, белые, закатившиеся глаза сверлили белками Даброгеза.

Долго еще помниться тому удару, долго, может и до самого конца, до тех пор, пока будет удаваться водить за нос подлую судьбу-ромейку. Правда, не верил он в судьбу, как и сородичи его. Но ромеи верили, может, правы-то были они? Во всяком случае, с ними она заодно, против…

– Стой, приехал!

Даброгез плохо понимал язык франков, но этот оклик он понял. Незаметным движением вытащил меч из ножен, положил поперек седла. «Гляди-ка, уже и сюда добрались, в галлийскую провинцию. Бывшую провинцию, – усмехнулся мысленно, – быстренько же!»

– Кому говорю, оглох?! Слазий давай!

Даброгез привстал в стременах. Ничего не было видно. Голос долетал спереди, но дробился в закоулках – непонятно было: из какого именно он раздавался. «Хозяевами себя чувствуют!»

– Я центурион великой Римской Империи! – выкрикнул Даброгез на латыни.

– Империи? Центурион? Ха-ха-ха! – Из расщелины справа выскочила звероподобная фигура с арбалетом в руках. – Где она, твоя Империя, центурион?!

Даброгез заметил, что франк жмется к домам, боится выйти на середину улицы.

– Империя везде! – раздраженно процедил он. И тут же передернулся от собственных слов – в них ожил распятый варварами префект… Даброгез видел, как казнили чиновника, он стоял в двадцати шагах от позорного столба. И стоял не в толпе рабов, не в куче пленных, стоял сам по себе – алеманы отпустили его сразу же после боя. Тогда Даброгез не чувствовал боли в перебитой руке, он чувствовал боль в груди – нужно было в поле умереть! Почему они его отпустили, ведь он оборвал жизни не меньше десятка алеманов, и всего-то за несколько, как показалось, мгновений битвы? Почему?! Вождь подошел к нему сам, сказал не по-латыни, не на германском своем тарабарском наречии, сказал на родном языке Даброгеза, громко вскрикивая в конце слов, непривычно, но вполне понятно: «Ты тоже варвар, – скривил губы в усмешке, будто смакуя это ромейское словечко, прилепленное к ним ко всем, таким разным, но вышедшим невесть когда из одного-таки гнезда, ты тоже варвар, зачем служил им?!» Даброгез, напрягая плечи стянутые сыромятными ремнями, от которых несло псиной, выкрикнул в лицо вождю: «Я свободный человек, я сам выбираю место в жизни!» Обида, злость, отчаянье и страх. Да, страх перед неизбежной и мучительной смертью – голову обручем стиснуло. Вождь снова скривился. «Свободный? Ну что ж, иди ищи свое место!» Он кивнул стоящим по бокам пленника стражам: «Развяжите». Даброгез не решился спросить, откуда алеман знает его язык. Он побрел к городу, чувствуя лопатками холодное острие копья. Но копье не притрагивалось к коже. Жизнь – война, жизнь – хаос. Одного из своих дружинников встретил тут же в городе, у столба, на котором извивался потерявший надменность и величие префект. И варвары не на одно лицо, разные…

– Империя заложила ваш жалкий городишко, – сказал он помягче. – Здесь была хорошая крепость, здесь не было грязи и запущения.

Франк раззявил пасть. И пусть доходило до него не сразу, пусть он мешал все известные языки, но говорил бойко.

– Была, да сплыла! Не помню, центурион, сколько живу столько стоит, и все наш. А ну, проваливай!

Даброгез понял, что франк не разбойник – тот не стал бы гнать, наоборот, сзади парочку своих бы завел, чтоб не ушла добыча, да и вообще болтать бы не стал – чего время попусту тратить?! Он оглянулся – позади никого не было. Ни души, кроме собаки с глазами префекта. Собака не обращала внимания на людей: у нее было свое дело, к тому же живые ее не интересовали.

Даброгез и не заметил, когда к франку прибавились еще трое. Новенькие были пожиже. Но теперь они не жались к стенам, перегораживали весь проезд. На них были железные шлемы и толстые, свиной кожи нагрудники. В руках застыли рожнами вперед алебарды.

– Никакой он не центурион! – крикнул длинный, худой, с проваленными щеками. – Те рожи скоблят, а у этого до глаз волосья!

На память снова пришел вождь алеманов – тот тоже не признал в нем римлянина, хотя тогда Даброгез брил лицо.

– Молчи, выродок! – сорвалось с губ.

Тощий побелел, затрясся.

– Ах ты! А ну бери его в копье, ребята!

Алебарды угрожающе качнулись, стали приближаться. Даброгез пожалел, что оставил дружину в овраге за городом. Ну да теперь поздно!

Главным оказался не тот с арбалетом, а тощий.

Даброгез приподнял коня на дыбы.

– Стой! Если вы стража, остановитесь! Я по государственному, важному делу!

Не зря же, в конце концов, он восемь месяцев скитался по провинциям Империи – из Генуи в Массилию, из Виенны в Лугдун, пока не добрался до здешних краев. Правда, варвары перекрестили городишко по-своему, но название пока не прижилось. Или он не туда попал?! «Иди – ищи свое место!» – звучало в ушах. Даброгез не хотел признаваться себе, но тогда, под Равенной, он ждал, что вождь позовет его в свою дружину, пускай простым воином, пусть. Но тот не позвал.

– Не верь ему, все римляне лживы!

– Сам же говорил, будто не ромей он?

Меж стражниками возникла короткая перепалка.

Воспользовавшись ею, Даброгез продвинулся вперед еще на три шага.

– Куда?!

Арбалет взлетел вверх, и тяжеленная, целиком железная стрела раздробила щит, оставила вмятину в наруче, причинив Даброгезу жесточайшие страдания – руку словно в расплавленное олово окунули, в глазах поплыли мутные видения сирийских пустынь. Даброгез стряхнул оцепенение, мгновения не прошло. Все! Обломки щита остались позади, в грязи. Меч врос в руку, налился силой. Двоих он смял сразу же, конем смял. Третьему, главному, пришлось отведать стали – длинные тонкие ноги сделали машинально три шага, тело скрючилось, привалилось к пористой серой стене, а голова осталась на месте, лишь опустилась на четыре локтя ниже, под ноги арбалетчику. Даброгез знал: если тот заголосит, сбегутся остальные, в том случае, конечно, если они вообще здесь есть и не перепились – организация охраны этих провинциальных городков-деревень была хорошо знакома ему.

– Пощади! – просипел под занесенным мечом франк.

Даброгез опустил руку – зачем лишняя кровь? Хотя если подумать, то тот, к кому он сюда приехал, сумел бы по достоинству ее оценить, и чем больше было бы пролито, тем выше была бы оценка – кто из властителей жалеет свою стражу, своих людишек?! Только не по нутру это было Даброгезу. «Старею, подумал он, – пора бы восвояси». И содрогнулся от этой мысли.

Сбитые наземь стражники оправились и потихоньку подбирались к оброненным алебардам. Лица их были заляпаны черной жижей. Даброгез погрозил рукоятью меча.

– Зачем вы здесь? – спросил у арбалетчика.

Тот часто заморгал, осклабился.

– Платят хорошо.

– Теперь заплатят сполна. – Даброгез кивнул на безголового у стены.

Франк угодливо захихикал, но лицо его было напуганным.

– Уравняли длинного, в самый раз, на башку его пустую, прошипел из лужи один стражник, выжимая в кулак намокшую бороду.

И тут франк как проснулся – глаза загорелись, руки дрогнули, пальцы скрючились. Забыв про свой арбалет, он бросился к убитому и в секунду срезал с пояса черный кожаный мешочек. Рука сунулась, было к вороту, чтобы пустить кошель за пазуху, но остановилась. Франк исподлобья глянул на Даброгеза. Расставаться с добычей ему не хотелось, он даже сделал небольшой шажок к брошенному арбалету, но замер и весь как-то сжался, напрягся. Даброгезу показалось, что франк сейчас зарычит навроде той собаки в нише. Он качнул головой.

– А нам, как же это? – засуетились вставшие стражники. Драться при центурионе они не решались – тот все еще не выпускал меча.

– Делись с товарищами, что же ты?! – медленно проговорил Даброгез.

Франк нехотя развязал мешочек, сунул внутрь два пальца лицо его исказилось, нижняя губа отвисла.

– Вынай, чего тянешь! – торопили остальные.

Франк высыпал на широченную, как седло, ладонь с десяток железных наконечников стрел. «А ведь могли перебить друг друга за это железо, – подумал Даброгез, – надеялись, что начальник-то богат, успел натягать, да, видно, в другом месте хранил, с собой не таскал. Впрочем, и железо сейчас недешево». Наконечники разделили. Одежду и доспехи с убитого сняли. Тело отволокли за угол. Туда же франк пинком отправил и голову. «Вот и все! Кто тут судьба… он? А может, я? А может, и впрямь, сверху кто-то? Так не сверху же его под меч подпихнули, сам вылез – поди разберись!» Из темноты щели сверкнули знакомым стеклянным блеском глаза то ли пса-трупоеда, то ли префекта. Ком в горле вырос. И что было хуже ком этот или дергающая, рваная боль в руке, Даброгез не знал. Пока что все было плохо, хуже некуда. Он прекрасно понимал, что если и на этот раз вернется с пустыми руками, дружина за ним больше не пойдет – кому нужны неудачники. Даброгез тяжело вздохнул, склонил голову. А ведь прежде счастье не оставляло его. Из дома ушел с обломком прадедовского меча – не меч, засапожник. Князь усмехнулся, слова не сказал – по дороге, дескать, сам отстанет, мальчишка! А он не отстал. И князя пережил. Гудят над пеплом княжеским желтые сыпучие пески, перекатываются. Тепло ему в могиле на чужой земле под отвесными жгучими лучами, ой тепло! Даброгез не держал на князя зла, да и тот его не прижимал, покуда жив был. А позже родич княжий, занявший место во главе дружины, глядел недобро, но называл по-старому, по-родному – Доброгостем. Да только привык уже юный вой к ромейскому переиначенью, к Даброгезу, в столице звали и по-другому, Даброзием, этого имени не принимал – а какая разница, ведь не гостем добрым пришел в Империю, не за имя меч свой продавал… Княжий родич – сам князь, одно древо. А когда и тому пришел черед, Даброгез заступил надо всеми. Да только князем не стал, князем надо родиться. Так что это – судьба, удача? Было время – искал ответа в книгах, Цицероновы трактаты о богах, о судьбе и предопределении читал, не оторвать, да прошло то далеко оно от жизни было, жизнь не бумага с письменами мудрыми. А что же? А кто знает, может, и впрямь – хаос, война и временная, короткая остановка в пути, чтобы оглядеться, осмыслиться. Чтение расслабляло, уверенность вытягивало из жил – Даброгез его вовремя бросил – не философ он, воин. Ромеям все одно – кто, лишь бы дело знал – какая разница, в чьи руки монеты сыпать, лишь бы руки эти на тебя работали, а голова бы им не мешала. Вот и вынесло наверх, невысоко, но все ж таки повыше других. Молодой был Даброгез, удачливый, беззаботный, а латынь, греческий одолел, из восточных понемногу взял, в мыслях стал заноситься, в столпы попасть возмечтал а что, и до него сородичи легионы водили, в советниках состояли, чем он хуже! Для виду веру новую принял – как платье сменил, а скорее, новое на старое натянул. Хотя вера та и для коренных ромеев внове была… Только вот где коренные, где пришлые? Глядел Даброгез на океан людской – Вавилон, сорок сороков языков и племен. Да что там племена да языки, в императоры чаще из варваров подымались, вот уж лет двести с лишком как. Непонятно это было, но ведь было же! А коли так… мечтать-то не возбранялось, особенно если язык за зубами. Пусть и не признавал судьбы Даброгез, а она, видно, сильнее была его признаний. И не вздымалась Империя в своем могуществе, как молодой душе жаждалось, а корчилась в судорогах, билась в корчах и смертной истомой исходила. Не хотел видеть этого Даброгез, до поры до времени не хотел. Дело свое ценил, был строг к воям, малостей не прощал – оттого из дружины и осталась центурия, а при старом-то князе – пять сотен отборных бойцов было. Часто думал о том Даброгез. Князю места на отчей земле недостало – братьев-дядьев многовато, это понятно. А вот чего он сам искал вдали от дома отцовского, дедовского? Подвигов искал, славы, добычи, чтоб вернуться – нате вот, вон я какой! А слава – забвение, тлен. Что искал, позабыл о том за годы. Многие уходили, кого-то сам гнал. Возвращались редко, большей частью вступали в другие дружины: и к венедам, и к свевам, и к франкам, и к своим тоже; кто-то шел к федертам на границу, кто-то оседал на землях далеких, в колониях заодно с прочими легионерами-стариками. Уходили и для боев, запрещенных властью и церковью, более строгой, чем власть, в гладиаторы: где-то на окраинах ойкумены еще лилась по аренам кровь, несли жертвы старым кумирам, веселым и кровожадным, беспутным и алчным. Теперь Даброгез жалел о каждом, куда бы тот ни подался: люди, дружина – с ними все, без них и золоту цены нет, отберет, кто посильнее!

Он смотрел на бревнообразные ручищи франка, пытался уловить взгляд. Не удавалось – глубоко посаженные, крохотные глазки редко высвечивались под густой щетиной бровей.

– Так похож я на центуриона или нет?! – спросил Даброгез, наклоняя лицо к франку.

Тот утвердительно затряс головою.

– Похож, похож, господин, как это я сразу-то оплошал?! Как есть – центурион!

Даброгезу стало противно – докатился, напрашивается на лесть. У кого? У варвара-наемника, худшего из варваров. «А сам, сам-то не наемник, что ли?!» – ослепило тут же. Нет! Он воин, он не выпрыгивал никогда из-за угла с арбалетом, он не давил слабых и беззащитных. В глазах колыхнулись сирийские пески. И отступили. Нет, он не варвар, не дикарь! Его народ – не грязные франки-убийцы, не алеманы в драных шкурах. А сам он… Он постиг за эти пятнадцать лет искусства Империи, многовековую культуру, слагал вирши, угадывал в пестроте звездного неба силуэты древних богов и героев, он возил за собой книги, свитки… Да, он силен и свиреп, беда вставшему на пути, но он и образован, утончен. Даброгез усмехнулся книги сгорели там, в Бургундии. Слава Всевышнему, сам ускользнул от таких же утонченных и образованных, от ромеев, прислуживавших в Лугдуне ожиревшему развратному невежде, не постигшему ни чтения, ни письма, ни счета. Под невеждой был трон – только и всего! И никого не волновало, что льстящие, ползающие червями во прахе его ног бывшие наместники бывших римских провинций наизусть знали Вергилия и могли бы поспорить с Платоном, выйди тот из мрачного Аида. И сам хорош пытался встать в их ряды. Да оказалось, что и без него тесно. Мельчайшие королевства варваров, только-только народившиеся в колониальных землях и в самом центре, всосали в себя из метрополии почти всю знать, всех образованных и утонченных. Где Рим, где Равенна, где болота Британики?! Все перемешалось.

– Это хорошо, что ты такой понятливый! – Даброгез перекинул ногу через седло и сидел теперь на Сером развалясь, будто на ложе, глядел мимо франк?.. Они прекрасно понимали друг друга на той нелеп смеси латыни и варварских наречий, что ходила по всей бескрайней бывшей Империи. Да и не философские трактаты им обсуждать, куда там! Даброгез прихлопнул себя по бедру, рассмеялся нелепой мысли. – Рекс в городе?

Франк рухнул на колени, челюсть у него отвисла.

– Да ты, небось, короля и в глаза не видывал?

– Нету его, нету, – заторопился франк. Остальные молчали, боялись глаза поднять. – Сигулий за него.

– Кто такой? – Даброгез поморщился: с королями дело иметь верней, чем с их лизоблюдами.

– Да он, того, войском он заправляет, главный…

«Это еще ничего, – подумал Даброгез, – хотя какое там войско – сотни три-четыре оборванцев. Но тем лучше! И это прекрасно, что основные силы варваров громят сейчас юг, им там дел надолго хватит, пока последние клочки Империи не втопчут в пыль, не успокоятся. Ну да ладно, нет Империи, нет и центуриона имперского, прав все-таки, негодяй!»

– Тогда веди к этому Сибудию.

– Сигулий, – робко поправил франк и затряс головой, – не могу, никак нельзя.

– Веди, выродок, к начальнику стражи.

Франк засуетился. И только теперь Даброгез поймал бегающий, недоверчивый взгляд. Это был взгляд животного.

– И не бойся, – проговорил тихо, – веди.

Засосало под ложечкой, и он вспомнил, что дружина перед самым его отъездом в город начала свежевать заколотого по дороге кабанчика. Во рту скопилась слюна. Но комок в горле напомнил о себе, не дал воображению разыграться. Даброгез сплюнул на сторону, провел мелкокольчатой перчаткой по бороде. Ах, какие были пиршества в Равенне. А в Тире, в Пальмире! Да что там вспоминать! И как они вообще могут питаться здесь, в этой богом забытой дыре, как тут жить-то можно?! Даброгез вскинулся в седле. Можно, везде можно.

– Поживей, мужлан! – прикрикнул он.

И франк затрусил впереди, оглядываясь ежесекундно. Грубый самодельный арбалет подпрыгивал на его плече. Трое других rope-стражников прихрамывали позади, точа за собой длинные алебарды, которыми так и не научились толком пользоваться.

Иди – ищи свое место! Легко сказать. Лугдун был не худшим из мест, вернее, не худшей из попыток найти место. Нанятые убийцы подкрались ночью. Наверняка считали, что центурион спать ложится, будто римская знать, в доме с верными слугами, за семью запорами. Ошиблись. Запоров не было. Дружинники вырезали подкравшихся молча – ведь и те молчали. А наутро, полукольцом припирая к единственной каменной стене в городишке, стояла охрана, местные преторианцы. Эти тоже молчали, тряслись. Но Даброгез тогда понял – убираться надо немедленно. Вечером, на приемном пиру римлянин, бывший патриций, улыбался ему, и от улыбки той становилось приторно. Как не отравили, Бог весть! Часом позже тяжелый бронзовый кинжал, отмахнув клок волос, пробил череп стоявшей позади лошади. Лошадь смотрела ошалелым лиловым глазом. Ноги ее дрогнули, потом еще, потом храп… Ничего, ушли. В Массилии было хуже, там уцелело только четверо. Но его, как дурное перекати-поле, гнало по земле горячим ветром непрекращающихся войн. И никакой остановки в пути, ложь все это, сказки! А в глазах миражи, переливы расплавленного тягучего воздуха, в ушах тонкий змеиный посвист ветра в песках: далекая юго-восточная окраина, где можно всю жизнь таять под солнцем, покачиваясь из стороны в сторону в такт тихой музыке. И никуда не спешить. Там центр земли, там пустота и никаких желаний.

– Еще малость, почти дотопали, – бубнил снизу франк. От него несло пивом и падалью.

«Интересно, чем от меня несет – второй месяц лишь пригоршню воды в лицо да пригоршню в рот? – подумалось Даброгезу. Но расстраиваться он не стал: – Пустяки, в таких доспехах – чем бы ни несло!» Он погладил ладонью сияющее золоченое зерцало с грифоном на груди, откинул с колена полу черного бархатного плаща. И здесь был, и не здесь. У-у-у-а-а ныл в висках сирийский поющий песок – а-а-у. И шли чередой люди… нет, разве у людей бывают пустые глаза, пустые лица? И шаг их был неестественно легок, пружинист, и видно было ноги не чувствуют тяжести тел. Даброгез тряхнул головой, с силой провел ладонью по лицу – кожа от прикосновений чешуйчатого металла, нашитого на перчатку, запылала. Хватит, сколько же все одно и то же?! Он снял с пояса маленькую фляжку, изукрашенную тончайшей золотой наводкой, с полминуты любовался филигранной работой, потом сделал глоток. Снадобье всегда помогало. Помогло и сейчас – воспоминания уплыли. Лишь одно на недолгий миг всколыхнуло мозг: отпустил бы его вождь алеманов, коли б знал, что у него далеко за городом, в развалинах языческого храма у рощицы, кое-что припрятано? «Отпустил бы, – решил Даброгез, – а вот его молодцы – так те навряд ли! Эхе-хе, иди и ищи, надо же!»

Город стал непригляднее, меньше несло всякой дрянью. В центре многое напомнило Даброгезу обычные римские постройки, изуродованные, конечно, по вкусу местных владельцев, но узнаваемые. Здесь угадывался бывший форпост Империи, а затем и просто одно из мирных провинциальных поселений, оставшихся глубоко в тылу, мирных по сравнению с другими, теми, что к западу и востоку.

Под копытами Серого застучала привычная каменная мостовая. «Видать, немало покружил по посаду! – посмеивался про себя Даброгез. Строго глядел на раболепствующего франка: – И этот тоже, кружит, обходами ведет, паскудник, городишко-то плевый – за полдня кругом десять раз объедешь!» Сопровождавшие позади стражники выдохлись вконец.

– Я мигом! – залебезил франк перед неширокими дубовыми воротами с уродливыми башенками по бокам.

Уже из-за стены донеслось: «Вот, задержал тут одного, насилу приволок, гада. – Голос франка звучал утробно и нагло. – А еще говорит, дело у него…» Рука сжала рукоять. «Подонок и есть подонок», – подумалось безразлично. Вся эта суета начинала утомлять Даброгеза. Он принялся разглядывать ворота, стены. Над дубовыми створками в стене громоздился грубо выложенный из камня крест. А по краям у башенок сидели восточными истуканами на скрещенных ногах два темных языческих идола. «Эти от галлов остались, – смекнул Даброгез. – Ну франки, ну христиане, все перемешали в одну кучу!» Из голов идолов росли ветвистые, как у оленей, но каменные и потому не такие изящные рога. Идолам на вид было лет по тысяче, не меньше.

Наконец ворота распахнулись. И Даброгеза перестало интересовать окружающее, теперь надо быть начеку. Пришлось спешиться.

Сигулий сидел в зале и вид имел воистину королевский напыщенный и дикий. Тем удивительнее показался Даброгезу ответ, прозвучавший на латыни. Он лишний раз утвердился в догадке, что такой вид здесь правило: раз власть в твоих руках в этот миг – пыжься сколько сил хватает, а то не поймут, не оценят, чего дай еще и скинут!

Временщик был невысок, лыс, багроволиц. Глаза скользили по богатым доспехам Даброгеза высокомерно, но настороженно. «Примеривает на себя, – мелькнуло в голове, – да тебе шлем мой что ведро цыпленку, сморчок, а под панцирем троим таким тесно не будет!» Приветливая сдержанная улыбка не сходила с губ – Даброгез знал этикет и на варварском уровне.

– Нет ничего скромнее моего дара, и все же прошу его принять!

Короб с драгоценными побрякушками по знаку Сигулия подхватил слуга, поставил перед троном, откинул крышку. Сигулий оказался умнее, чем предполагал Даброгез. Он не бросился к каменьям, не стал их пересыпать с руки на руку, судорожно высчитывая, сколько на это можно купить. Нет, он почти не взглянул на короб, тускло выразил благодарность.

– Как здоровье несравненного и могучего полководца? – поинтересовался Даброгез.

– Бог милует, – отозвался несравненный.

– А-а?..

– Плохо, очень плохо, – не дослушав, скорбным голосом пропел Сигулий, лицо его оживилось, – Рекс слаб. Но уповаем на господа.

Он воздел руки к потолку, нависшему закопченными черными сводами, закатил глаза. «Вот ты и попался, сморчок, – полегчало на душе у Даброгеза, теперь он не сомневался, кто здесь властитель, – слава Роду, Христу, Юпитеру и всем прочим! Нет нужды скакать через головы!» Он стал еще приторней: расточал комплименты и не торопился, знал, что когда придет время, этот узурпатор Сигулий сам задаст вопрос.

«Но кто же он все-таки, галл? Не похоже. Не франк, это точно. Может, потомок римских легионеров, заседавших здесь не меньше трех сотен лет подряд?» В сущности, Даброгезу было на это наплевать.

– Что привело столь сиятельного всадника в наши края? спросил наконец Сигулий, и его лиловый нос опустился книзу, навис над рыжеватой щетиной, глаза застыли.

«Префект, снова префект, тот же взгляд! – Даброгез пожалел, что слишком мало хлебнул снадобья, память опять начинала мучить. – Всех, всех их распинать, прав был вождь алеманов!»

– Исключительно желание быть одним из ничтожных слуг владыки могущественного и просвещенного! – Даброгезу стало противно от выдавленной лести, но без нее нельзя, не поймут, не оценят. «Мозгляк, владыка червей и мокриц!» – стучало в мозгу. Он гнал раздражение и презрение прочь – дело прежде всего. А ради такого дела можно пойти и на унижения, а уж потом, потом… Говорил он мягко и разборчиво. – Я и мои люди готовы…

– А много людей-то? – заинтересовался Сигулий, поглядывая по сторонам.

– Я центурион.

– Слыхали, всадник.

– Сотня отборных воинов ждет твоих приказаний. Они здесь, за городом. – Даброгез расплылся в широкой улыбке, которую не могла скрыть даже густая светло-русая борода.

– И каждому плати, – забрюзжал вдруг узурпатор, сбиваясь с надменного тона, – какая же твоя цена, центурион?

«Вот она, торгашеская мелочность, прорвалась». Даброгез расправил складки плаща, выпрямился.

– Они сами позаботятся о своем пропитании. Что нужно простым воинам, привыкшим переносить все и лишь потуже затягивать ремни под доспехами?

– Хорошо вооружены?

Даброгез развел руками, его улыбка выразила чуть обидчивое недоумение:

– Лучшие воины Империи…

Сигулий заерзал, пошел красными пятнами.

– Хватит уже про Империю. Я думаю, мы договоримся. Но к чему спешить, не перекусить ли нам, – он хлопнул дважды в ладоши, и дюжина ражих прислужников втащила под своды тяжелый, крепко сработанный стол: – чем Бог послал?!

Лучшего поворота Даброгез и не ожидал.

– Центурион, – осклабился вдруг Сигулий, – а что, если я прикажу моим людям вырезать твою сотню? Ну чего они там стоят, угроза городу, непорядок, а?

Даброгеза передернуло, он еле сдержался. Из закоулков дворца повеяло тюремной сыростью.

– Это будет непросто сделать, властитель, – сказал он, прижимая руку к груди.

– Ну-ну, я пошутил.

Свора гончих ворвалась в тронный зал, заскулила, заклацала зубами, как одно многолапое, многоголовое тело. Даброгез терпеть не мог этих привычек – есть в компании животных. Еще больше его раздражал обычай отдавать псам после пиршества посуду, чтоб вылизывали до блеска.

– Хороши, – проговорил он, прищелкивая языком и округляя глаза.

Узурпатор не заметил поддельности восторга, он был доволен, ласкал руки, зарывая их в густые вычесанные гривы, тянул за уши и успевал отдергивать пальцы, радовался, щеря черный рот.

Даброгеза удивляло, что в зале собралось мало сановников, вельмож, обычно роем вьющихся вокруг повелителя. В Лугдуне их была тьма-тьмущая. Здесь же – четверо стояли молча, позади, у косых, осевших, а может, по нерадивости так и сложенных колонн.

Ел без опаски – травить, пока не выложил до конца, зачем явился, не станут. Да и голод пересилил наконец отвращение, комок в горле пропал, рассосался. Слева от Сигулия, занимавшего, как и должно, центральное место за столом, появились четверо музыкантов, принялись было терзать струны, барабанить, продувать рожки. Но дикие звуки недолго мучили Даброгеза. Сигулий махнул рукой, не глядя, и музыканты пропали. Огромный сосуд с вином не ставился на стол – безъязыкий прислужник бегал с ним из одного конца в другой, не успевая наполнять кубки. Даброгез пил мало. Он вообще мало пил – это было то немногое, что осталось от родины, от тамошних обычаев. Но кубок вскидывал лихо, касался края губами с таким видом, что слуга-виночерпий тут же мчался в его сторону.

– Тяжкие обязанности, – вдруг начал Сигулий, цыкая зубом, – не дают нам времени для отдыха. Вечно приходится совмещать приятное с полезным, хи-хи, – он пьяно подмигнул центуриону, – но это лучше все-таки, всадник, чем бесполезное с неприятным, а?! – Не дождавшись ответа, Сигулий хлопнул в ладоши: – Эй, кто там, давай по одному!

Створки двери, что была в стене метрах в восьми от Даброгеза, распахнулись, и из-за них вылетел будто от чудовищно сильного пинка человек в черном. Он упал почти сразу же и успел еще несколько раз перевернуться, выкатиться на середину зала, прежде чем его движение остановила упершаяся в спину подошва тяжелого кованого сапога. Собаки заволновались, навострились.

– Ну разве можно править таким народом! – Сигулий притворно искал сочувствия у Даброгеза, жирные губы кривились. Где уважение, где воспитание? Вваливаются, как в кабак!

«Не юродствуй, – подумал Даброгез, – ишь, разоткровенничался». И одновременно кивнул, выражая понимание, мол, да, не легко ты, власти бремя. По-настоящему надо было бы месяцочка три-четыре пожить, приглядеться, разузнать все толком, а потом… Но Даброгезу опротивело ожидание: хватит, надо действовать!

– Кто таков? И почему молчишь, падаль?!

Стражник согнулся в поклоне, а заодно встряхнул старика в черном, вскинул на ноги тщедушное тело. Лысоватая розово-белая голова затряслась. В мутных глазах застыл необоримый страх и больше ничего. Сигулий обгладывал бараний бок. Вопросы его звучали неразборчиво, глухо. И все-таки спрашивал сам, не перекладывая на сановников, – ухищрения Востока покуда не докатились до простоватых северян.

Даброгез сидел с краю. В мыслях не заносился, понимал, что творящееся – лишь прихоть этого жирного и дряблого царька, а он пока что здесь никто, хуже того – предмет кратковременного любопытства. А потом?

– Отвечай, собака, когда спрашивают! – Стражник ткнул старика в спину пудовым кулачищем.

– Проповедник есмь, – пролепетал тот, не смея глаз поднять.

– Народ он мутит, – еле слышно сказал сидящий по правую руку от Сигулия седой, высохший – одни кости – человек, пелагианская ересь расползается по земле! – Голос его возрос, задрожал: – Псы заблудшие, сбивают паству на дьяволов путь. – И добавил тише: – На кол бы его.

– Надо бы, – согласился Сигулий, переходя к дичи, – ему это – один путь в светлое царство.

Даброгез видел, что старик в лохмотьях дрожит, не может унять трясовицы – того и гляди свалится. Лицо его из бессмысленно-тупого превратилось вдруг в обеспокоенно-ищущее. И снова загудели пески, завыл знойный ветер… Где-то видел Даброгез такое лицо. Где? Конечно, там, где же еще! Восточный бродяга, толкователь снов и предсказатель стоял перед ним так же, как перед узурпатором стоит сейчас этот жалкий старикан.

– Проповедуешь, значит?

Старик вздрогнул, глаза высверкнули из-под бровей не так уж и бессмысленно.

– Неразумен, но посвящен есмь – делюсь с людьми…

Сигулий рассмеялся и широким жестом сдвинул со стола объедки. Под ногами ожило – засуетились, заелозили мохнатые тела, дотоле зачарованно застывшие мордами вверх. Хруст разгрызаемых костей наполнил зал, отозвался в закоулках под сводами – будто там уже ломали кого-то на дыбах палачи.

– Сознаешься, бунтовщик? Говори – кто подослал мутить люд христианский? Шпион из Британики?!

Старик рухнул на колени – от него облачком пошла пыль. Даброгез отвернулся. «И тот так же ползал в ногах. Слабы духом-то, а поучать берутся – свет им виден!» Ни презрения, ни злости разбудить в себе не смог. Ведь помнил же, запало в душу, не отвяжешься… Даброгез потянулся к фляге. Но остановил движение руки – неудобно свое пить при этих.

– Сроду нигде не был, аквитанский я…

– Врешь, ублюдок. Палача! – Сигулий снова хлопнул в ладоши.

Побежали за палачом. Сигулия озлило, что того не оказалось на месте, он швырнул кубок наземь, выпучил глаза. Лучше бы переждать, но Даброгез решился вставить слово.

– Много бродит болтунов по свету, – оказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушно нее, – на Востоке их больше, чем пахарей, ха-ха, – он громко, развязно рассмеялся, – а свет что-то не меняется!

– И не изменится, – твердо проговорил изможденный со своего места.

Палача никак не могли отыскать.

– Ладно, в подвал эту падаль! – распорядился Сигулий рассерженно, повернул жирное, обрюзгшее лицо к Даброгезу: – И почему я должен кормить этих бездельников, попробовал бы кто подсчитать – во сколько обходится казне тюрьма, набитая отбросами? Дармоеды! Эй, – крикнул он в спину старику, которого пинками гнали из зала, – так говоришь, человек безгрешным на свет рождается?

Стражник рывком обернул старика. Тот чуть не упал.

– Да, повелитель, как же иначе… – В голосе было сомнение.

– Хе-хе-хе, – залился Сигулий, хорошее настроение вернулось к нему, – эй ты, скажи-ка этой падали в подвале – коль сумеют образумить убогого, я им… я их, – со стола полетела вторая порция костей, – угощу на славу. После собачек, конечно!

Через минуту появился палач и тут же получил по зубам от одного из сановников, сидящего с краю. Палач в лице не изменился, зато сановник обиженно скривил губы и принялся рассматривать ушибленную руку с таким видом, будто только что снес незаслуженное оскорбление.

Стражники ввели здоровенного, глуповато хихикающего парня. Парень был чернее аравийского бедуина, и тем страннее казались облупленные лоб, щеки и розовые со вздутыми жилами руки.

– Без пошлины в город… – начал было сопровождающий.

– Вор! – процедил Сигулий и ткнул пальцем в черную фигуру с двуручным мечом.

Через мгновение Даброгез получил возможность убедиться, что палач знает свое дело. Тело осело, выпростав розовые руки в нищенском жесте, ладонями вверх, а на губах катящейся к столу головы все еще стояла глуповатая ухмылка. Собаки зарычали, но с места не сдвинулись, лишь шерсть на загривках затопорщилась да сузились и острее стали глаза. Сигулий послал черному со слугой кружку вина. Тот принял подношение молча, вместе с ним исчез за колоннами, в темноте.

Даброгеза передернуло, комок снова занял свое место в горле. И пришла мысль – а чем он лучше черного? Нет, все это бред… Правда, там, на улице, за углом, пес, не такой породистый и холеный, как эти под столом, небось уже догладывает нежданный подарок, полученный от самого центуриона Великой Империи… А ну их, разбираются пускай те, кто не выходит из своей слоновой башни в этот мир, умники! А не выходят-то почему? Руки боятся запачкать?!

Третьим был знакомый Даброгезу франк-стражник. Его волокли двое. Франк ничего не понимал, упирался, крутил головой и не мог выдавить из себя ни слова. Зато Сигулий смотрел на Даброгеза чересчур откровенно и не пытался этого скрыть.

– Тебя зачем поставили? – спросил сановник с отшибленным кулаком и шишкой на лбу, которую Даброгез только заметил до того она была естественна на грубо слепленном и изуродованном излишествами лице.

Франк пролепетал что-то невразумительное, тыча толстым пальцем в Даброгеза.

– Не слышу!

Даброгез сидел и помалкивал, ему было интересно – как тут с порядком, с дисциплиной среди служивой братии.

– Они сами, по государственному… – заверещал вдруг совершенно отчетливо франк, – по делу…

– С ним ясно. – Сигулий махнул рукой в темноту, туда, где угадывалась фигура палача.

Фигура обозначалась явственней, вместо лица – застывшая маска. Даброгезу стало не по себе. И не жалко ему было вовсе зверообразного увальня-франка, себя стало жалко. Может быть, поэтому не захотелось выглядеть бесчестным даже перед грязным, лживым, трусливым наемником.

– Оставьте его мне, – обратился он к Сигулию. Изможденный вмешался:

– Он должен умереть, – донеслось безразлично и жестко.

– Он умрет, куда ему деться, но с пользой – в первом же деле я пущу его на мечи, не все ж моим бойцам на себя удар принимать, они ценятся повыше! – Даброгез говорил полушутливо и без нажима.

Сигулий расплылся в ехидной улыбке. Перепелиный жир заиграл, запереливался по его щекам, на лбу заблестела испарина.

– Любишь своих, бережешь… не слишком ли?

– В бою увидишь, – вывернулся Даброгез, – не в умении погибнуть победа, нет. Мои не любят стелиться под мечами, они любят врага крошить.

– Хорошо, бери.

Палач снова исчез в темноте. «Ну вот и ладно!» Даброгезу припомнился бродяга-философ и его слова: мол, если даже самый плохой и злой человек сделает в день хоть одно доброе дело, то не так уж он плох и зол… «Бредни все!» Но почувствовал Даброгез себя вольготнее.

– Лови! – Сигулий швырнул здоровенную кость под ноги франку. – А то отощаешь – какой из тебя воин!

Франк бросился за мослом. Одна из собак, рыжая с черными подпалинами, опередила его. Но и рука франка уже вцепилась в кость. Он дернул на себя, вскочил на ноги. Губы его сложились в улыбку, но тут же обвисли. Он согнулся и осторожно положил кость перед собакой. Та, сдерживая рык, вернулась с добычей под стол. «А он не так туп, – подумал Даброгез, сообразил, что любой из этих псов дороже хозяину, чем десяток охранников!» Франка увели.

– Остальных потом, – промямлил Сигулий, откинулся на спинку и, не глядя на центуриона, сказал: – Теперь твоя очередь.

Голос прозвучал зловеще. Но Даброгеза испугать было не просто.

– Да, властитель, мне есть что сказать, – проговорил он, склоняя голову, – но, извини, есть вещи, которые не терпят множества ушей.

– А если тебе поможет мой добрый приятель? – Сигулий кивнул в темноту.

Даброгез понял, что стоит дать слабину – и ему не поздоровится. Тело налилось силой, стало свежим и послушным, будто и не было обильной трапезы.

– В таких случаях мне помогает мой приятель, – он похлопал по рукоятке меча. И вовсе не удивился, когда за его спиной вдруг выросли четверо стражников с боевыми топорами на изготовку.

Сигулий смотрел молча и укоризненно, слов не было нужно. С мечом Даброгез расставался с большой неохотой, но сделал это сразу же, без раздумий.

– Мне есть что сказать, – проговорил он, – а тебе услышать.

Сигулий указал глазами на дверцу за своей спиной. Встал. Стражники с топорами расступились. За дверью оказалась крохотная, три шага на четыре, плохо освещенная комнатушка. По стенам висели шкуры и рога. «Охотничьи трофеи, – печально подумал Даброгез, – как бы самому тут трофеем не остаться!»

Сигулий уселся на грубо сколоченный низкий стул. Даброгезу сесть не предложил. Тот устроился сам, на скамье, что стояла у стены. На лице Сигулия не было ни малейших признаков удивления, тревоги, интереса, оно было безразличным.

– Говори.

Даброгез откинул полы плаща, уперся спиной в рыжий олений мех. Сигулий предстал перед ним в своем другом обличье – это был не юродствующий, кривляющийся царек, как там, в зале, и не глуповато-напыщенный властелин, каким показался с самого начала. Даброгез увидел, что это именно тот, с кем можно иметь дело, тот, кого он искал. Слова варвара-алемана колыхнулись в мозгу с сарказмом: «Иди и ищи свое место!» Все, нашел! И он решил окончательно, да и к чему теперь, наедине с этим неглупым узурпатором, темнить и отдавать дань этикету.

– Через месяц, год, может, пять лет, – начал он резко, здесь будут франки. Я знаю, что говорю. Я видел их в разных местах. Это будет конец всему.

– В этом мире располагает Бог, а наша участь – предположения, – отозвался Сигулий. Одутловатые веки почти прикрыли его зрачки, слившись с набрякшими мешками под глазами. – По волнам плывем.

– В наших силах плыть по волнам в угодном Всевышнему направлении.

– И слишком мудрено говоришь для солдата…

– Ты понимаешь меня. Нашествия германских племен не остановить – ни ты, ни вся Галлия с Аквитанией и бургундами вкупе не задержат их ни на один день. Рим пал, а был не так уж слаб…

Веки дрогнули, приподнялись.

– Пугаешь?

– Нет. Разве посмел бы я прийти для того, чтобы пугать? Слушай, Галлия охвачена бунтами, ересь взбудоражила страну, перевернула все, обессилила все, к чему прикоснулась. – Даброгез говорил ровно и размеренно, лишь пальцы теребили складку плаща.

– Я посажу на кол этого мозгляка-проповедника.

– Их сотни, а может, уже тысячи. Они и им подобные, не подозревая того, играют на руку германцам. Ты знаешь сам.

Сигулий снова прикрыл глаза, провел ладонью по обширному животу, прихлопнул.

– Да, я знаю, что творится в моей стране, не ты ли будешь поучать меня, чужеземец? Ты ведь и сам варвар?

Даброгез поежился, серые глаза его подернулись пеленой.

– Ты прав. Но не о том речь. Я хорошо знаю Рим: и метрополию, и провинции. Изнеженные патриции так не знают своей страны, как я. И я знаю варваров. Ты угадал – я варвар, но не франк, не алеман, не вандал… И мои сородичи добивали Империю, их было меньше, чем германцев, они пришли из других земель – ты не слыхал о них. Я – варвар, и я – самый зрячий изо всех римлян. Не гордыня и грезы движут мною – расчет и уверенность.

Сигулий молча встал, отошел в угол, погрел руку над пламенем толстой сальной свечи.

– Скоро зима, – проговорил еле слышно, будто самому себе.

Сверху, с темного отсыревшего потолка, капало. Даброгез дождался, когда глаза Сигулия снова встретятся с его взглядом.

– Галлия обречена, как был обречен и Рим. Лавину нельзя остановить, когда она волей рока низвергается вниз. Нельзя! Но внизу она рассыпается на камни, валуны, песок и пыль. Они не страшны даже ребенку – стоит им только застыть. Волны разбивают самые крепкие корабли, но сами разбиваются о скалы – и остается жалкая, бессильная пена. Лавина варваров рассыпалась по метрополии. Волна их мощи разбилась о Рим. Да, сокрушила его, но и сама обратилась в пузырящуюся пену.

В свете свечи на лице Сигулия заиграли резкие тени. И снова на Даброгеза смотрели безучастные глаза распятого префекта. Сколько он уже встречал таких глаз!

– Ты не просто солдат, ты не в охрану наниматься пришел, – сказал вяло Сигулий, и неожиданно недобрая ухмылка скривила его губы. – А что ты сделаешь со мной потом, после осуществления своих планов?

Даброгез не ждал подобного вопроса. Но был готов ко всему.

– Я верю в твой разум, – сказал он сдержанно, – верю и в то, что ты сам о себе позаботишься. А я, разве я дал повод усомниться в себе? Кто еще вот так, с ходу и начистоту, выкладывал свои намерения перед тобой?!

Сигулий заерзал.

– Я не люблю многословия, говори проще, – сказал он тихо, и маска равнодушия спала с лица, высветив цепкие, колючие глаза.

Даброгез встал – тень от его фигуры заплясала по шкурам. «Мы еще встретимся, вождь. И я не заставлю тебя рыскать по свету в поисках своего места!» Сигулий ждал.

– Ты будешь императором, – сказал Даброгез, склоняя голову, – моя дружина – ядро, костяк. Обрасти его мясом – своим войском, дай телу свое знамя, мой опыт и моя удачливость не подводили меня. Ты будешь императором.

– А ты? Кем ты будешь?

Даброгез сдержал улыбку, опустил глаза.

– Император, надеюсь, не забудет своих друзей.

Сигулий засмеялся, тихо, утробно, будто в брюхе у него что-то заурчало.

– А как посмотрит на это Восточная империя?

Даброгез неплохо знал Восточную империю. Может быть, даже слишком хорошо – три года в воле базилевсов, год в самой Византии, два – в сирийских пустынях. Что двигало рукой равеннских властителей, когда над ними самими нависала глыба? Деньги, золото! В Византии Даброгез почувствовал – что такое порядок, строгость во всем, в мелочах, даже церковь, и та не тянула в свою сторону, внося, как на западе, в государственные дела лишь сумятицу, а служила базилевсам. Там он увидел своих – в Восточной империи не было ни франков, ни алеманов, ни вандалов, зато на каждому шагу встречались уличане, тиверцы, северяне, даже поляне, пытающие судьбу вдали от своих краев. О южных славянах и говорить не приходилось – они составляли большую часть населения, основу империи. Даброгез хотел остаться в Византии, после Рима она показалась ему родной и близкой, но воля властителей бросила его на два года в пески. Позже он никогда не жалел об этом.

Сколько всего осталось в этих песках! Сколько унесено с собой! Тонкая змейка на шее смуглого мудреца и его странные для южанина глаза – синие, глубокие. Смерть, отодвинутая в сторону, когда ей уже ничего не мешало… А может, лучше бы она пришла тогда? Он бы все равно не заметил в забытьи ее прихода. Ну нет, там ли, здесь ли – пускай подождет, успеется!

Даброгез не задержался с ответом – он уже привык жить в раздвоенном сознании, но реальность оставалась реальностью.

– Византия завязла в своем устроении и в подавлении мятежей. Но она тот пример, что стоит подражания, – она не боится варваров, будь их даже в десятки раз больше, это монолит. И он простоит не один век.

– Папа? – Сигулия мучило не праздное любопытство.

– Папа благословит победителя.

Сигулий принялся вышагивать из угла в угол, на дряблом лице появились первые признаки озабоченности.

– Но почему ты пришел именно ко мне?

Даброгез подумал – один лживый ответ может все испортить. А в том, что дело идет на лад, он не сомневался – удача вернулась к нему.

– Я долго мотался по провинциям. Я обходил жалких вождишек, возомнивших себя королями, а клочки земель в несколько стадий – королевствами. Я был и при более могущественных дворах, чем твой, – Даброгез на мгновение запнулся и снова склонил голову в знак уважения к хозяину, – и не скрою, если бы хоть один из них вник в мое предложение, я сумел бы убедить его, и, видят боги, ему не пришлось бы жалеть!

– И ты везде болтал о том же? – губы Сигулия зазмеились в снисходительной усмешке.

– Нет, до этого не доходило. И мои слова – не болтовня.

– А мне, значит, решил открыться?

Даброгез промолчал, теперь его уверения ничего бы не значили. Неужели и тут срывается?!

Сигулий продолжал мерить кривоватыми ножками пол в комнате.

– Я здесь владыка, – сказал он наконец, – а там… что будет там?! Ты любитель авантюр, центурион. А я уже немолод. И я еще, сам знаешь, – он скривился, – не король, увы!

– Есть другой претендент? – спросил Даброгез. Сигулий снова забурчал животом, захлопал тяжелыми веками. Даброгез пошел напролом:

– Решайся, или я буду искать более сговорчивого!

Бурчание затихло.

– Сколько, говоришь, в твоей дружине – сотня мечей? Не густо, совсем не густо…

– От этих мечей ляжет половина твоей армии, – мрачно произнес Даброгез, – можно бы разойтись и дешевле.

– Вот и разойдемся.

Сигулий вышел из комнатушки. Даброгез не успел сделать и шага вслед, как проход загородили две плотные фигуры в доспехах – копья уперлись в грудь центуриону. За спинами стражников маячили арбалетчики, целившие прямо в лицо. Даброгез развел руками, показывая, что он без меча. Локоть заныл, в висках застучало – пески, пески и ветер, яд на конце тонкого, с большую иглу величиной кинжала, смерть, примостившаяся за углом, – слышен ее смех, больно в груди… Они вышли. Плиты застучали под коваными сапогами. Даброгез не смотрел по сторонам. Да никого и не было: ни лысого, обрюзгшего властелина, ни его сановников – и куда только успели подеваться?! Все рушилось. Тонкий вой ветра в ушах, миражи… И зачем он тогда не расправился с синеглазым? Убей он его – и сам бы остался в песках навсегда, под жарким, ласкающим солнцем, и не было бы ничего – ни маеты, ни шатаний, ни унижений, ни позора. Смерть воином, достигшим многого в жизни, не потерпевшим поражения, – вот в этом и была удача! А он-то считал себя баловнем судьбы. Нет, не так это!

Ступенька скользнула под ногой, и Даброгез потерял равновесие, выбросил руку в сторону. Но стена была тоже покрыта слизью – еле устоял на ногах.

– Набрался, гад благородный! – прохрипел за спиной стражник, ткнул в плечо. – Иди, иди!

– Нечего с ними цацкаться! – поддержал второй. – Моя б воля – тут же и порешил бы!

Неохотно растворилась на скрипучих петлях дверь. И Даброгезу показалось, что он ослеп, – недаром темницей зовут. Стоны, грубые выкрики, тяжелое дыхание – все на какое-то время смолкло. Но ненадолго, стоило двери захлопнуться за спиной Даброгеза, и шум возобновился. На нового узника никто внимания не обратил. В дальнем конце подвала во мраке кого-то сосредоточенно и по-деловому били – без суеты, без злобы, будто хлеб жали. Минут пять Даброгез стоял с выставленными вперед руками, прислушивался, давал глазам привыкнуть к темноте. Потом сделал несколько шагов вперед и, не обращая внимания на толчки и возмущение, отбросил от стены двух полусогнутых, взмокших людей – за вороты, не глядя, куда упадут. Он не ошибся – в углу лежал полусумасшедший старик проповедник. Даброгез не видел его лица, глаз, но он сразу узнал несчастного. Почувствовав затылком дыхание, не оборачиваясь, ударил локтем во что-то мягкое, живое, тут же добавил ребром ладони – сзади засипело, захлюпало.

– Кто подойдет – убью! – сказал таким голосом, что сомнения у обитателей темницы отпали сами собой.

Он сгреб ногой к стене кучу соломы, присел, подвернув плащ и ощупав стену, – она была сухой, вытертой спинами узников, прислонился. Мысли были еще там, наверху.

– Господь не оставит тебя, добрый человек, – тонко пропел над ухом голос старика. Проповедник-бродяга собирался еще что-то добавить, но не успел.

– Да пошел ты! – сорвалось с губ у Даброгеза.

Он положил руки на колени, постарался расслабиться. Обдумывать свое положение было бесполезно. Даброгез знал по опыту – начни он сейчас выстраивать логическую цепочку: искать ошибки свои и не свои, разрабатывать линию поведения на ближайшее будущее, метаться туда-сюда в догадках – и запутается окончательно. Решение придет само, не нужно торопить событий – ведь логика действует только там, где можно ожидать логических поступков. С Сигулием сложнее. Тот если не напыщенный дурень, научившийся делать умное лицо и плести интриги, так, значит, большой мастер обескураживать противника. Даброгез вздрогнул – разве он противник!? А кто же еще! Везде так смотрели на него последний год, привык. И к чертям их всех!

В углах камеры тихо переговаривались, поглядывали быстро и боязливо на новенького, спешили отвести глаза. Даброгез знал, что первыми не нападут, теперь они будут ждать, что он предпримет. Ну и ладно, бог с ними. Даброгез постепенно впадал в дрему. Обед был обилен, его надо переварить. И не только обед. Он вдруг вспомнил о дружине, но тут же пресек мысль – дружина будет ожидать до завтрашнего вечера, так договорились. Он доверял дружине, она ему. Да и жизнь показала, что переговоры лучше вести одному – какому властителю понравится, когда за спиною человека, стоящего перед ним, – в его городе! – сотня свирепых вооруженных молодцов. Нет, дружина не подведет. Даброгез забылся в полусне, лишь щелки меж век еле подрагивали, то раскрываясь чуть шире, то совсем исчезая.

…Босоногий мудрец играл на своей дудке, и песок, казалось, обтекал его, не сек тело, не лез в глаза, в уши. И уже чудилось, что песчинки такие теплые, звенящие в тон дудке, и ветер ласковый, нестрашный. А-а-а-у – пела пустыня, дудка синеглазого отвечала: у-у-у-а-а. Сунувшимся было в приграничные районы Империи персам обрубили голову – передовой отряд, и они откатились назад, в свою непонятную, но грозную половину мира. Воевать на Востоке – Даброгез и не знал, что это так приятно. Все тихо и мирно, а в кратковременных вспышках войн больше шума, чем крови. Персы резали своих же воинов, если те не могли исполнить приказов полководцев, далеких от военных дел; да и не приказов, по сути, а прихотей. И потому к грудам трупов, разлагавшихся в песках у границы, ни Даброгез, ни его люди, ни прочие ромеи не имели ни малейшего отношения. Властители персов казнями и резней думали напугать как своих, так и чужих – свои умирали, чужие не боялись. Жизнь – хаос! Жалко было князя. Но тот погиб как воин. Жаль было и его преемника, меньше, но тоже жаль. Оба пали от чужих мечей. Так мог ли ждать Даброгез, что его же слуга-сириец, будто невзначай, кольнет из-под одежды в руку ножичком-иглой! Смех, царапина, но как потемнели глаза у голоногого! А потом бой, и новые пленные, и не пленные даже, а не поймешь что. «Тебя будет мучить память, – сказал бродяга, но не сейчас, и ты будешь жить. Смотри в мои глаза!» Даброгез только выкарабкался из бредовой пропасти, шатался на краю, ловил воздух ртом и не мог остановить взгляда. «Меня и так мучает память…» – прошептал он. Еще секунду назад мать рвала ногтями одежду на нем, молила, плакала, и тучи закрывали реку, дом. «Не ходи, не надо, Добруша, отец сгинул у ромеев, и ты…», и вместо матери билась над пеной разбушевавшихся волн черная, страшная птица, лишь глаза у нее были добрыми, слезливыми. А теперь другие, откуда? Даброгез смотрел в глаза сирийцу, успокаивался. Но в уши бил злорадный шепот слуги: «От этого яда на земле спасения нет, пускай тебе Род помогает в небесных лугах!» Терять тому было нечего, его вели на казнь. Даброгез остановил дружинников, он еще был в силах: «После моей смерти!» А может, и верил в то, во что никто не верил. Противоядий нет! А голоногий осмелел, пробился через строй воинов, не побоялся острых рожнов. «Смотри в глаза, противоядий и вправду нет, ты сам будешь противоядием – смотри мне в глаза, я заставлю твой мозг пересилить смерть – смотри в глаза!» А в глазах шли они, те, что сами пришли в плен. Нет, не сами! Даброгез путался, не мог разобраться. Пустые глаза, мертвые лица, лишенные воли. «Лишенные воли, – вторил сириец, он делал все, что мог, но он сказал прямо, – ты станешь таким же или умрешь». Даброгез отвел глаза, боль разрывала все тело, не оставляя бесчувственным ни единый кусочек плоти. Стон не срывался с его губ, стонал сам мозг – безостановочно, заглушая все. «Не буду, нет!» А череда не кончалась, и глаза из синих фиолетово-черными стали, смотрели сверху… Кто превозмог болезнь – сириец-врачеватель, а может, сам? Даброгез не искал ответа – боги его знают, людям – не дано. И он не стал таким, нет, он остался собой! Врал сириец, а может, и ошибался. Даброгез не винил его, но и благодарности особой к целителю не питал. Кошмары и боль отступили, жизнь вернулась, все остальное было неважно. Даброгез отослал «лишенных воли» ко двору базилевса. Терпеть их у себя не было мочи, не убивать же! Они служат тому, кто обладает властью над ними, и им наплевать персы это или ромеи, им вообще на все наплевать. Сирийца, голоногого и синеглазого, отослал с ними. А слугу выгнал. Дружина роптала, требовала смерти рабу. Даброгезу стоило больших усилий успокоить ее. А зачем? Если бы он знал. Так было надо. В одном сириец не ошибся – воспоминания стали мучить Даброгеза не только по ночам, но и днем, тогда, когда им появляться бы не следовало. «Мы оба изгои, – говорил сириец, – меня вышвырнули из родной Эдессы, ты ушел сам. Но ты не сам выбрал этот путь, то, что внутри тебя, швырнуло на него тело…» – «Судьба? Я в нее не верю! – ответил Даброгез. – И тебе не верю!» Они сидели прямо на песке, а мимо шли и шли живые мертвецы, шли неестественно легко, будто не чуя тяжести собственных тел. «Все рождаются одинаковыми, но одни становятся императорами и царями, другие…» – сириец кивнул на идущих. «Не сами ведь становятся, наверное? Кто-то им помогает?!» Сириец кивал: «Люди, люди все могут – и хорошее, и… Кто имеет право судить? Значит, так надо. Вынуть из тела душу просто, но вынуть так, чтобы тело оставалось живым, – для этого многое надо отринуть в себе, многое постичь. А когда овладеешь вершинами искусства, знания – видишь: не ты овладел, тобою овладели; и сам лишаешься воли, сам игрушка… Я пойду!» Сириец встал, и пески колыхнулись за его спиной. Даброгез не смотрел ему вслед и не жалел о расставании – не друг, не воин – волхв-чародей, от таких лучше держаться подальше или, наоборот, от себя гнать. Он не сказал доброго слова на прощание…

Что-то грязное, вонючее залепило лицо, ребра заныли от сильного удара. Но Даброгез уже был на ногах – трое нападавших рухнули почти одновременно. Добивать их не стал, снова опустился к стене. «Скоты!» Голова гудела. Он отхлебнул из фляги. И будто обожгло – они, там, наверху, взяли только меч и шлем, остальное оставили, а ведь на нем полно всякой мишуры, за которую можно не одного, а целый десяток центурионов угробить! Даброгез глубоко вздохнул. Значит, проверяют или еще что-то, непонятно. Да и неважно что, главное, у него есть выход. А может, отказаться? И определиться просто в охрану, и почитать то за большую удачу и спасение? Ну нет! Он услышал, как судорожно, с бульканьем дергался кадык у сидящего рядом старика, и протянул ему флягу. Темные фигуры, всхлипывая и задевая за что-то, расползались по углам.

– Спасибо, – прошептал старик, – я уже думал – конец. Да все равно, мне не выжить, они…

– Они дерьмо. И нечего из себя новоявленного Иисуса строить! – оборвал его Даброгез. – Надо было отрицать все и славить церковь Божью и этого узурпатора Сигулия, вот и все, был бы на воле.

Бродяга-проповедник покорно кивал, но говорил обратное.

– Нельзя, никак нельзя. Гляди, что творится, во что обернулось учение праведное, ведь благочестия нет, идолопоклонниками были, ими и остались. Все смешалось. И прав был ваш хоть и язычник, а все равно философ, помнишь: с исчезновением благочестия к богам, не веры, заметь, а благочестия лишь, не искоренится ли и вера в человеческое сообщество, и самая совершенная изо всех добродетелей – справедливость? Не то ли и мы видим сейчас? Не вера для очищения, а догматы для порабощения, мало им власти телесной, тщатся и над духом, над помыслами возобладать. Нет, нельзя кривить перед ними, нельзя. Свет истины освещает души, пока живы его источники, света этого, солгал – и снова тьма, снова невежество, насилие, кровь…

– Крови и при свете достаточно. О шкуре своей печься надо, а уж потом обо всем прочем! – Он заглянул в глаза старику и неожиданно для себя увидел, что в них нет и тени безумия. – А впрочем, как знаешь! – добавил Даброгез и отвернулся.

– Человек рождается безгрешным на белый свет, нет на нем никакого – ни первородного, ни иного греха, и смерды и короли одинаковыми приходят в жизнь. А коли так, то не от Бога все это, что творится, не от бога, прежде такого не было, нет! – Старик зло рассмеялся, потом закашлялся, еле дыша продолжил: – Сидят и во мне, сидят покуда церковных блудней ложь и невежество. И не от лукавого то, не от Бога – люди, только сами люди… ни при чем тут промысел Божий.

Даброгез потянулся, разогнул затекшие ноги.

– И ты говоришь обо всем этом где придется, да? Пророком себя, наверное, считаешь, да скорее – безумец ты просто.

– Не спеши, – старик дернул за край плаща, сам испугался своего смелого жеста, – отрицание неправды не есть безумство!

Даброгезу стало скучно продолжать беседу с умалишенным. Он опять прикрыл глаза – через день, большее два он будет наверху, а там – за дело! И в конце концов, не сошелся же свет клином на этом Сигулии с его заурядным королевством.

– Зачем же ты тогда спас меня от этих несчастных, ослепленных невежеством? – спросил вдруг старик после большой паузы.

– Шума не люблю, – лениво ответил Даброгез.

– И только? Нет, не говори так. В тебе проснулось то, что было основой, что и есть человек истинный…

– Слова.

– А ты знаешь, почему распалась ваша Империя? – Бродяга явно решил зайти с другого бока.

– Такая же наша, как и ваша, – отозвался Даброгез.

– Вот-вот, не ваша и не наша. Да потому, что она не нужна стала никому, все устали от нее – и знать, и простолюдины, и сами императоры. И ничего нового-то она предложить уже не могла, выдохлась! Потому и не возродиться ей никогда. Господи, прости грешника за недоброе слово! – Старик осенил себя размашистым широким крестом.

– Так-таки и не возродиться? – Даброгеза начинало злить упрямство старика. – Да ты кто такой, уж и не пророк ли впрямь?!

В глазах его застыл расплавленный воздух, загудело. Даброгез пожалел, что дал глоток из фляги старику – снадобья оставалось мало, надо бы попридержать.

– Я остался жив только потому, что палача сыскать не успели, – сказал старик, – мне ли лгать на пороге смерти? И я не пророк, ты прав. Просто нет той силы, чтобы оживить труп, даже если труп этот – целая Империя.

Даброгез еле сдержался. «А я? Мои люди, мои замыслы, моя воля, мой разум – все бред?!» Он только плотнее сжал губы.

– Я видел живые трупы, – проговорил он неожиданно для самого себя, – они выглядят неплохо, а главное, они есть, старикашка! Где тебе постичь это!

Бродяга засопел, заворочался. Только теперь Даброгез заметил, что он весь, с головы до ног, в соломе – так и не отряхнулся даже!

– Я знаю, на Востоке делают страшные вещи, – ответил он, – можно лишить людей воли, не спорю, сделать их ходячими мертвецами. Но вернуть им душу трудно, и вряд ли это сделает тот, кто сам не знает толком – жив ли он, мертв ли.

Даброгез вскочил на ноги, сжал кулаки.

– Я убью тебя, мразь, – закричал он, не помня себя. И даже занес ногу, чтобы ударить.

Старик затрясся, и глаза его, наполнившись страхом, снова сделались безумными.

– За что, что ты?! – залепетал он, защищаясь тонкими, в набрякших венах руками. – Я же ничем тебя не обидел, да и не мог я…

Даброгез остыл так же быстро, как и взъярился. И он понял, что бродяга, конечно, имел в виду вовсе не его, что это простое совпадение. Да и откуда этому сморчку было понять его, Даброгеза, проделавшего за свою короткую жизнь такой путь, какой и не снился сотням, да что там – тысячам этих бродяг! Он сел, огляделся – глаза настолько привыкли к темноте, что казалось, он видит выражения лиц у сидящих в другом конце подвала. По углам хихикали. Но это не имело значения.

– Не бойся, – сказал он старику, – я вспылил, прости.

– Да-да, ты не такой, как они, – зачастил проповедник. Они все лишенные воли: и те, с кем ты сидел там, наверху, и эти… Не думай, что только там, далеко на востоке, можно увидеть живые трупы. Они здесь, они повсюду. Они сами не знают этого, но живому-то человеку это открыто – ясней ясного. Скажи, ты ведь сразу увидел, что Сигулии и его окружение…

– Да, – ответил Даброгез резко, – сразу, только слепой бы этого не заметил.

– Вот видишь. Так поверь мне, что есть и такие, кто несет истину, кому открыто…

Даброгез снова оборвал старика:

– А я?

– Что ты? – переспросил тот.

– Я могу видеть? Ты же говорил, мол, я не такой…

Проповедник смолк, мелко задрожали старческие веки.

– Говори!

Тяжелый вздох, возня. Старик съежился, поник.

– Ну так что?!

– Ты между одними и другими, ты сам выберешь путь.

Даброгез обрадовался, ему показалось, что он поймал болтуна за язык. Но он не стал злорадствовать, потешаться.

– Ну коли – между, так, значит, бить будут и те и другие, ха-ха, я всегда был удачлив!

Больше они не разговаривали. Даброгез, устав от всего на свете, задремал. И не заметил, как прошла ночь.

– Эй, центурион! – разбудил его сиплый возглас.

Даброгез встал, стряхнул налипшую солому. За спиной проворчали:

– Последним пришел, первым уходит. Не, что ни говори, братцы, а эти богатеи завсегда друг дружку вытянут, а нам… – Последовали злобные ругательства.

Стражник наотмашь двинул копьем, древком. Кому-то досталось, может, и не проявлявшему недовольство, а совсем другому – стон был сдавленный, тихий.

– Пошли.

Сигулий сидел за тем же столом, что и вчера, неторопливо насыщал чрево. Даброгезу кивнул, молча указал на скамью. Слуга забежал сзади, налил в кубок вина. Своры под ногами не было.

– Засиделись, – будто угадав мысли, сказал Сигулий, – они не люди, им надо и побегать.

На Даброгеза он не смотрел, ни о чем не спрашивал. И потому тот решил тоже не спешить, весь сосредоточился на куске кабаньего мяса, неторопливо нарезая его тонкими ломтями и отправляя в рот. Сегодня за столом кроме Сигулия и Даброгеза было лишь двое: высушенный, весь ходячие мощи, в платье, сходном с поповской сутаной, да лысый с шишкой на лбу и отшибленным кулаком – кулак был замотан черной тряпицей. Оба помалкивали.

– А ты, центурион, философ, – проговорил неожиданно Сигулий, отрываясь от тарелки.

Даброгез понял – в подвале сидел человек Сигулия, а значит, передал ему все разговоры, в том числе и с бродягой-проповедником. Но это ровным счетом ничего не меняло.

– Я в первую очередь воин, – сказал он, улыбаясь через силу.

– Угу, – промычал Сигулий, – все мы воины. Ладно, говори, может, надумал что? А то ведь можно дать еще время для размышлений, – он раздвинул губы в тихой усмешке, поперхнулся беззвучным смехом, – там у меня есть такие, что лет по десять – пятнадцать думают.

– Я могу только повторить вчерашнее.

– Вот как?! – Сигулий перестал смеяться.

А Даброгез неожиданно для себя обнаружил – его с самого утра не посещали видения прошлого, не было их и сейчас, память молчала. Он даже выпрямился на жестком деревянном сиденье, огляделся по сторонам – как заново все увидал. Но спохватился вовремя.

– Да, так, – сказал уверенно, – решайся!

Изможденный скрючился, лицо исказилось гримасой – словно костью подавился.

– Не слушай его, он лазутчик.

«Знает? – мелькнуло в голове Даброгеза. – Ну и пусть знает!» Ему внезапно все опротивело, даже план собственный показался вздорным.

– Ты думаешь? – промямлил Сигулий. Глаза его были затуманены.

– Палача надо звать! – тверже сказал изможденный.

Сигулий отозвался тут же, привычно хлопнул в ладоши.

– Эй, палач! – выкрикнул он.

Изможденный то ли засмеялся, то ли зашипел – Даброгез не понял. Ему казалось, что все происходит не наяву, во всяком случае, его лично – не касается. Он не шелохнулся, продолжая заниматься своим делом, – нож был тупой, мясо поддавалось плохо.

Черная фигура метнулась из полумрака к столу. Сигулий повел глазами, и палач, ухватив изможденного за ворот, быстро поволок его куда-то. Тот хрипел, сучил тощими костлявыми ногами, но выговорить ничего не мог – горло уже было стиснуто согнутой рукой, лишь черный острый локоть торчал ниже подбородка.

– Еще мнения будут? – тем же тусклым голосом поинтересовался Сигулий.

Лысый с шишкой на лбу побагровел, съежился, уменьшившись в размерах раза в два.

– Лучшего императора Рим не видел и никогда не увидит! срывающимся голоском, глотая слова, проверещал он, глаза бегали – то к Сигулию, то в темноту за колоннами.

Даброгезу хотелось припуститься во весь опор. Да жаль было бегущего подле коня франка. «Вот ведь навязался! Нет… сам навязал себе». Тот совсем взмок, но не жаловался, только закидывал временами голову назад и пучил глаза. Арбалет при каждом шаге бил его по спине, но франк не догадывался подтянуть ремень потуже, а может, просто не замечал ударов. Даброгез умерил ход коня – пусть отдышится свежеиспеченный дружинничек, ведь при его дородности недолго и удар схлопотать.

Вот и рощица. Даброгез с удовлетворением отметил, что дружины не видно ни вблизи, ни издали, даже следов не сыскать. Молодцы! Но он знал, что его давно приметили, теперь ждут. От порыва ветра навстречу посыпалась листва – замелькало, закружило перед глазами. Франк косил на Даброгеза, конь на франка – не доверял незнакомцу. Но центурион молчал, хотя его распирало, тянуло закричать во весь голос: «Все! Наконец-то!!» За последние пятнадцать лет жизни не было в ней момента более счастливого, радостного, открывающего дорогу вперед. Движение, постоянные перемены – это то, что нужно, и никаких остановок!

– Ну как? – вместо приветствия спросил вынырнувший из-за кустов Радагаст.

Он обычно подменял центуриона в его отсутствие. Лицо Радагаста было хмуро, отягощено мыслями. Но Даброгез ничего сейчас не замечал. Он широко улыбнулся, толкнул в спину франка.

– Сделаешь из него воина!

Франк, не столько от толчка, сколько по холуйской натуре своей, рухнул на колени, ткнулся лбом в кочку.

– Хорош, – безразлично произнес Радагаст.

Дружина собралась на поляне, кругом. Даброгеза встретила сдержанным гулом. Бросив поводья в руки франку, тот вышел на середину.

– Что приуныли, други! – крикнул бодро. Может, чересчур бодро.

Ответа на такой вопрос ждать не приходилось. Две сотни глаз пристально смотрели на своего вождя. И Даброгез не спешил, смаковал заранее, как взорвется восторженным ревом тишина после его слов, засияют лица и все придет в движение. Радагаст дернул его за рукав, повел глазами в сторону:

– Отойдем.

– Да погоди ты. – Даброгез отмахнулся. Глаза его лучились, груди не хватало места под панцирем. – Слушайте, други, мы идем на Рим!

Он сделал паузу, застыл. Но тишина ничем не нарушалась.

Даброгез качнул головой, будто не веря себе, – ведь все так ждали этого, сколько было говорено ночами у походных костров. Он возвысил голос:

– Я убедил короля, выступаем через месяц, сразу после сборов войска…

Дружинники молчали. Большинство не смотрело на своего командира – сидели потупившись, кто-то ковырял ножнами землю под собой, кто-то теребил ремни. Было слышно, как воет в рощице ветер.

– Вы что, оглохли?

Из-за спины послышался тихий голос Радагаста:

– Погоди, послушай меня.

Даброгез резко повернулся к помощнику, на лице у него стояла растерянность. Тот впервые видел центуриона таким. Он отвел глаза, но все же тихо проговорил:

– Дружина не пойдет на Рим.

– Что?!

– Ты не ослышался, это так. Мы возвращаемся.

– Куда?! – Даброгез потерял голос, он не говорил, сипел.

– Хватит боен, хватит смертей. Последний из наших ушел с родины восемь лет назад, а первые – все в земле, по всей Империи и за ее пределами.

На Даброгеза нахлынула тихая, но неудержимая ярость. Он рванул фибулу у плеча, плащ соскользнул на землю. Рука на рукояти меча побелела.

– Вы что, пока я там… за моей спиной… – бессвязно вырывалось из горла.

Радагаст смотрел ровно, в серых глазах ничего, кроме усталости, не было.

– А если бы я не вернулся, вы все равно бы ушли, да?!

– Ты вернулся.

– Отвечай! – Даброгез стиснул зубы, загар сошел с лица.

– Нет, ты сам знаешь, не ушли бы, – ответил Радагаст, мы бы перевернули этот городишко. Не ушли бы, пока хоть один из нас оставался в живых. Но ты пришел. Успокойся, поговори сам с дружиной, – на губах Радагаста появилась тень улыбки, – может, она передумала.

Не успели отзвучать последние слова, поднялся шум – дружинники стучали рукоятями мечей, боевых топоров в щиты, кричали, заглушая друг друга. Даброгез понял – они не передумают. Все было настолько неожиданно, что ему показалось – вот так сходят с ума, еще немного, и перед глазами черти запляшут, и разверзнется земля, и с неба ударит огненный дождь, и… кто знает, какие пойдут страсти. Он тяжело опустился на подставленное услужливым франком седло. Бунт! Как просто… бунт можно усмирить, можно. Но не отпустить домой тех, кто столько раз спасал ему жизнь, дороже кого на этом свете так и не приобрел? Да и как он мог их не отпустить?! Кому он мог сейчас что-то приказать?! Разве только франку… Даброгез мучительно переживал. И знал: ничто не поможет – ни уговоры, ни запугивания, ни обещания богатств и власти. Ничто, не тот случай! Но как просто все рушилось, с какой легкостью. Ему вдруг тоже нестерпимо захотелось домой. А куда же еще подаваться, одному, брошенному на чужбине?

Но знал и другое – ничего, кроме зла, раздоров, крови и горя, на родную землю он не принесет. А кому нужны такие подарки? Пожалуй, ему самому только и нужны. Но не там же, нет, да и нужны ли? Переделывать себя поздно. Как им просто – решили – и ушли! А он? Что теперь он скажет королю? Да черт с ним, с этим ничтожеством, встречаться с ним, видно, не придется, кончено. Со всем кончено!

– Мы уходим, – прозвучал над головой тихий голос, – прости. Хочешь, пошли с нами.

Даброгез с отчаяньем мотнул головой, не поднял глаз кверху. Мимо него один за другим проходили дружинники, отдавая прощальную честь, ударяя в щиты, вскидывая головы в пернатых позолоченных шлемах. «Лучше бы убрались, пока я там, с этими крысами, попусту язык чесал!» Завыли, завели нудную тягучую песню пески в голове, маревом знойным качнулся воздух. Будто снова на краю жизни, будто опять исподтишка кольнул ядовитым жалом подлый раб. Только утешителя-бродяги не видно что-то. Даброгез зло обжег глазами трясущегося рядом, пропотевшего со страха франка. «И эта падаль наемная тут!» Ничего, ничего… но не идти же на Рим с одним лишь войском Сигулия, без ядра, без дружины оно ничто – с таким же успехом можно гнать на бойню стадо баранов! Бежать, бежать отсюда. В Восточную империю, там знают его. А может, в Британику? Или к вандалам? Скоро варварам надоест рыться в развалинах, а остановиться они не сумеют, пойдут дальше – на юг, на восток… С ними, больше некуда! Он им пригодится. Отступившие было воспоминания опять нахлынули, затопили мозг. Мука! Даброгез сжал виски руками. К черту всех этих бродяг-проповедников, и восточных, и западных, всех к черту! К черту воющие пески! Иди, ищи свое место. Дважды, там, в песках, и позже, под Равенной, после схватки с алеманами, смерть подхватывала его, тащила к себе ледяными крючьями. Но он вырывался. Он не стал Другим, он остался собой. Так что же теперь, ждать третьего раза?! А может, он уже был, в темнице? Нет! Его меч, его ум и воля пригодятся, он вырвется. И людей наберет, дружина лучше прежнего будет. Вон, один уже есть!

Даброгез горько усмехнулся – раб, наемник, подлый, жалкий, трусливый раб… Франк сидел, весь подобравшись, лишь губа нижняя отвисла да руки скребли растрескавшуюся кожу пояса, на котором болтался широкий нож в чехле. Франк ничего не понимал и все старался поймать взгляд центуриона. В город ему возвращаться было никак нельзя.

Даброгез оторвал глаза от земли, огляделся. Куда спешить, у него уйма времени, и никто этого времени не сможет отнять! Нахлынувшая волной память разбилась, разлетелась на брызги и ушла насовсем, чтобы уже никогда не вернуться. Опустело внутри. Накатило безразличие. Он уставился на свои руки несколько раз с силой сжал и разжал пальцы. Они слушались, но он почти не чувствовал их. Омертвело что-то внутри, потухло, осветив последней вспышкой волнистые барханы и идущую будто поверх песка череду людей в одних набедренных повязках. Все! Один. Сам по себе. Даброгез нахмурился – а может, так было все пятнадцать лет? Может, так и было. Какая разница.

Он медленно повернул голову вправо, пристально поглядел на испуганно ждущего франка. Наемник не отвел глаз от бывшего центуриона Великой Империи, удачливого и блистательного воина.

Даброгез отцепил с пояса кошель, бросил его франку, тут же отвернулся. Его конь, Серый, медленно, поминутно оглядываясь, уходил прочь по примятой дружиной траве, уши у него напряженно подрагивали, будто ждали оклика… Но хозяин молчал.

Изогалактика

Г. Ражнев

Герб города Смоленска и космические пришельцы

В истории отечественной и мировой геральдики есть уникальный феномен – смоленский герб, на щите которого изображена пушка с сидящей на ней райской птицей Гамаюн.

Герб был учрежден в 1392 году и с тех пор неоднократно изменялся, поставляя современным ученым все новые и новые загадки. Но одной из самых увлекательных из них по-прежнему остается тайна происхождения птицы Гамаюн, этимологическое исследование и символика которой позволяет высказать обоснованное предположение о космических истоках возникновения этой мифической птицы.

Заметим, что ни в четырехтомном Словаре русского языка, ни в Большой Советской Энциклопедии, ни в двухтомном мифологическом словаре термин «гамаюн» даже не упоминается. Вместе с тем, слово «гамаюн» было особо популярно в средневековой Руси: оно, как и изображение птицы Гамаюн, украсило известный «Букварь» К. Истомина, а В. Корень поместил изображение райской птицы на пятом листе иллюстрированной Библии, по мотивам которой издавались лубочные картинки в XVIII веке.

Напомним, что этимология слова «гамаюн» – древнеиранская: хума в переводе на русский язык означает птица, приносящая счастье, богатство и силу. Слово «хумайа» встречается и в памятниках младоавестийской письменности, где оно употреблялось в значении «чудодейственная».

Широкое распространение птица Хума получила в персо-таджикской литературе, где она предстает популярным литературным образом в виде птицы, тень которой обладает чудесной силой: человек, на которого пала тень Хумы, приобретает богатство, счастье и становится шахом. По древним восточным преданиям, Хума обитает в поднебесье, где царствует мир ангелов – посредников между богами и людьми, поэтому считалось, что воля Гамаюна – это воля богов, воля всевышних сил.

Одной из мифологических птиц в древнем Китае была птица Фэнхуан. Слово «Фэнхуан» состоит из двух слов: «Фэн», от которого произошла птица Феникс, и «Хуан», от которого произошла птица Хумаюн (Гамаюн). И «Фэн» и «Хуан» переводятся на русский язык как чудесная птица, высшая божественная сила, небесный дух или небесный государь. Эти слова имеют и другое, тождественное слову «гамаюн» значение: высочайший, августейший, царственный.

Примечательно и то, что и практическое употребление слов «гамаюн» и «хуан» имело идентичное значение. Так, например, если в средневековье термин «гамаюн» применялся в дипломатических грамотах для выражения превосходной степени, то и слово «хуан» применялось для этих же целей.

Обратимся к истории древнего Китая. Китайский правители начали величать себя князьями (иероглиф «ван») только в Чжоускую эпоху (одиннадцатый – третий века до н. э.). В конце периода Чжаньго (пятый – третий века до н. э.) некоторые удельные князья начали называть себя императорами (иероглиф «ди»). Войны между ними закончились победой императора Цинь-Ши. Объединив весь Китай, он создал первое в Китае централизованное государство, существовавшее с 221 по 207 годы до н. э. Во время правления Цинь-Ши в Китае был принят ряд прогрессивных реформ, а по его приказу начали воздвигать Великую китайскую стену.

Стремясь сделать свой титул более величественным, Цинь-Ши присвоил себе высочайший титул – хуан-ди (хуанди), т. е. августейший император. Таким образом, хуан стал определением к «ди» и подчеркивал величие и высшее верховенство императора.

Каковы же истоки самого слова «хуан»?

Опираясь на древнейшие китайские источники, советский китаевед И. Лисевич установил, что в китайских книгах (родословные списки «Шибэнь», исторические сочинения «Диван шицзи», даосский канон «Даоцзан», книги Ван-Чуна «Критические рассуждения» и Сыма Цяня «Исторические записки» и др.) описано знаменательное историческое событие, происшедшее в третьем тысячелетии до н. э. в бассейне реки Хуанхэ. Тогда на Землю приземлились «совершенно-мудрые сыновья Неба», т. е. инопланетяне. Они, как сообщается, приобщили диких аборигенов к цивилизации, прожив на Земле не один месяц. Сохранилось описание отдельных эпизодов приземления, деятельности и отлета пришельцев. Приземление их описано так: «сначала появилась великая молния, а затем великая звезда, словно ковш, опустилась на цветущий остров» (в районе озера Грома в северо-западной части пустыни Гоби).

Главного из «сыновей Неба» китайцы назвали Хуан-ди, а его первого помощника – Фэн. Пришельцы развили кипучую деятельность: начали создавать земные карты и «рисованные» образы различных предметов, брали пробы грунта и камней. Местами их активной деятельности были еще два пункта: в специально оборудованном «дворце» в горах Куэнь-Луня и в долине реки Хуанхэ. Инопланетяне передвигались на разных аппаратах: китайцы записали, что у них была «каменная корзина, прочная, но чрезвычайно легкая, по ветру свободно плывет над песками». Другой аппарат китайцы называли «драконом». Одноместный аппарат был похож на насекомого: он имел шесть конечностей, обладал высокой маневренностью и проходимостью, мог взлетать, «пожирал железные камни и песок». Когда пришельцы улетели и оставили этот аппарат, то дикари захоронили его металлическую «голову», которая несколько лет излучала тепло, а из захоронения выбивалось облачко пара, которому аборигены поклонялись. У Хуан-ди был летательный аппарат, не имеющий крыльев. Для него были не безразличны погодные условия: однажды Хуан-ди отменил полет, хотя все было готово и «дракон» уже «набрал воду». По земле инопланетяне перемещались на самодвижущей коляске (видимо, это было нечто вроде современного автомобиля).

Первое время пришельцы носили скафандры в виде шлема, которые китайцы называли «медными головами». У одного из «сыновей Неба» по бокам и сзади «медной головы» могли выдвигаться металлические стержни, которые дикари называли трезубцами.

Для нас представляется важным описание эпизода, когда Фэн «сжег себя в куче пламени и вместе с дымом вознесся».

Но он умер «временно и возродился через 200 лет». Без сомнения, перед нами описание старта космического корабля, управляемого Фэном и возвращение его на Землю через определенное время. Уместно заметить, что все предания и символика птицы Феникс абсолютно совпадают с той реальностью, которую наблюдали древние китайцы. На всех рисунках из геральдических справочников птица Феникс изображается в гуще пламени, а в описаниях говорится, что она возрождается из пепла. Таким образом, это не плод больной фантазии, а событие, вполне обычное для космонавтов. Итак, прообразом птицы Феникс стал космический пришелец Фэн, стартовавший с Земли раньше других и вернувшийся к основной группе.

Что же касается Хуан-ди, то в одном из источников приводится интересное замечание о том, что Хуан-ди мог во время нахождения в одном из своих аппаратов приобретать такой вид, что он «ногами не опирался на землю, но при этом не имел крыльев». Возможно, что именно такой вид Хуана закрепился в сознании аборигенов и дошёл до средних веков: книжники донесли до нас описание птицы Гамаюн, которая «ног и крыльев не имать». Именно такой – без ног и без крыльев (похожей на космический корабль) запечатлели художники птицу Гамаюн не только в геральдических справочниках, но и в гербе Смоленска из Титулярника царя Алексея Михайловича и в других книгах.

Космические пришельцы стартовали с Земли у подножия горы Цзиншань. По рассказам «сыновей Неба», они должны были вернуться в район своей звездной системы Сяньюань (Регул) – наиболее яркой системы из трех светил в созвездии Льва светимостью в 170 раз больше солнечной, расстояние до которой-80 световых лет.

Итак, древние китайские источники приоткрыли завесу о реальных истоках мифических птиц Феникс и Гамаюн: Фэн и Хуан были космическими пришельцами, побывавшими на Земле три тысячи лет до н. э. в бассейне реки Хуанхэ.

Таковы наиболее достоверные толкования реальных истоков птицы Гамаюн, красующейся сегодня на гербе Смоленска, под сенью которого родился и первый космонавт Земли Ю. А. Гагарин.

Одна из целей нашей статьи – не только привлечь внимание к сообщениям персо-таджикской и древнекитайской литературы, которые дают пищу для размышлений не только сторонникам гипотез о посещении Земли инопланетянами, но и откровенным противникам. Другая цель статьи – показать, что в отечественной и мировой геральдике есть уникальный памятник, увековечивший следы космических пришельцев. Этот памятник – герб Смоленска.

Г. РАЖНЕВ, кандидат философских наук, доцент.

Кара Господня

или к вопросу о землетрясениях и наводнениях

Те, кто читал Прорицания, публиковавшиеся в «Голос Вселенной» с 1991 г. по 1993 г., прекрасно осведомлены, что Землю нашу ожидают страшные потрясения. Что делать, Прорицание, как и было сказано, сбывается – от Предначертанного Свыше никому уклониться не удастся.

Землетрясение в Японии унесшее жизни более пяти тысяч человек, наводнения и пожары в США, наводнения и расовые волнения в Европе – случайно ли все это? Нет! Не случайно. Нарушен Баланс. Нарушено Равновесие сил Добра и зла на планете, в обществе и во Вселенной. Япония уже знала жесточайшие землетрясения, которыми она была наказана Извне за неправедную войну с Россией в 1904-05 гг. И Америка знавала жесточайшую депрессию, войну мафий, уносивших сотни тысяч жизней – кара Господня за инициацию и финансирование подрывных «русских революций»… много можно привести примеров, вплоть до того, что под угрозой полного истребления оказывались целые народы, поднимавшие руку на тех, кто Свыше определен хранить Мировой Баланс. И это не догадки, не предположения и домыслы – это самая реальная реальность. Имеющий глаза да зрит, имеющий уши слышит. Многие катастрофы и губительные войны обрушивались на слепое и глухое человечество, когда оно нарушало саму природу Равновесия. Это Вселенский Закон. А с законами такого уровня нельзя шутить: Высшие Силы Миро-здания не земные судьи, которых можно купить и перекупить.

После Великой Отечественной на планете сложилось естественное и справедливое равновесие. Великая Россия была гарантом этого Равновесия, что бы ни болтали про нее злые языки и агенты-дезинформаторы. Сорок лет удерживалось это Равновесие, в мире и благости спала земная цивилизация. И вот силами далеко не благими, силами разрушения и вырождения Равновесие было разрушено, обманом и подлостью сокрушена была Держава, противостоящая деспотии «нового мирового порядка». Планета сохранила два физических полюса, но утратила один из полюсов ноосферы. Без восстановления двухполюсности этой сферы цивилизации грозит гибель, как грозит неминуемая гибель любой популяции, утратившей одно из двух природных начал. Это аксиома. Дегенеративные правители, стремящиеся к абсолютному господству надо всем земным шаром, в силу своей дегенеративности не понимают, что они роют могилу не только своим и чужим народам, но и себе лично. Теперь ни для кого не секрет, что Мироздание откликается природными катаклизмами на сильные общественные катаклизмы. Причем всегда наказывается именно та сторона, которая разрушает Равновесие и посягает на те области земной цивилизации, которые ей природно недоступны.

«Мировое сообщество» торжествует победу. Оно вытеснило Россию отовсюду – из Европы, из Азии, из Средиземного моря и иных морей, из Мирового Океана. Оно расчленило то Единое, что обеспечивало баланс не только в восточном, но и в западном полушариях. Победа эта мнимая, видимая. Ибо за ней последует неминуемая и чудовищная по своим масштабам и жертвам Кара Господня. Первые предуведомления Свыше «победители» уже получили. В тщеславии и гордыне своей они не могут связать простейших вещей, они не понимают логики Мироздания, Законов вселенского бытия. И тем самым они, точнее, имущие власть в «мировом сообществе» обрекают на страшные страдания безвинное население своих стран (по большому, вселенскому счету безвинных нет, ибо молча созерцающие или одобряющие геноцид даже в ином полушарии, неминуемо обречены на возмездие со стороны сил, блюдущих баланс, а силы эти во многом слепы, как слепо цунами или землетрясение). Можно только пожалеть простых японцев, американцев, немцев… отвратить же катастрофу невозможно. Не надо ее накликивать на себя.

В ближайшие месяцы и годы Японию потрясут не менее мощные землетрясения. В случае продолжения тихой ползучей экспансии на Восток, в Сибирь, японские острова могут быть полностью уничтожены и поглощены океаном. Страшные бедствия ждут Америку – землетрясения, наводнения, пожары, морозы и жесточайшие расовые волнения. Не останется без наказания и Западная Европа с примкнувшими к ней беженцами «восточного лагеря». Помимо этого «мировое сообщество» ожидает новая, еще более губительная Депрессия. Но это не самое страшное. В настоящее время, после искусственного уничтожения двухполюсности цивилизации, мир стал предельно зыбок. Если прежде, еще три-четыре года назад глобальная война была в принципе невозможна, то теперь она сможет разразиться в любую минуту, вероятность ее чудовищно велика. В случае этой апокалипсической войны в первую очередь пострадает (и в основном от своих ядерных боезапасов) именно «мировое сообщество», в наивности своей и гордыне мнящее себя сегодня практически неуязвимым… Человечество в самое ближайшее время ждут тяжелейшие испытания. И надо признать – человечество заслужило Кару Господню! Есть простая народная мудрость: «не рой яму другому!»

Слишком уж целеустремленно, с сатанинской одержимостью «мировое сообщество» рыло для России могилу и толкало ее в эту могилу. В этом черном и страшном деле оно выделило столько «черной энергии зла», что ничего удивительного нет – под ним самим разверзается адская гибельная воронка. Грядущие катастрофы уже невозможно предотвратить. Они будут, потому что они будут, потому что они уже вызваны. А вот от того, задумается ли «мировое сообщество», пой-мет ли Высшие Законы Мироздания, или по-прежнему будет добивать обессилившую Россию, зависит его собственная судьба. Святая Русь – есть обитель Святого Духа и избранница Христова. А Иисус Христос изрек однозначно: «Мне отмщение, и Аз воздам!»

Инопланетные пришельцы

Жуткая встреча

Этот случай произошел в 1986 году 21 июня в 2.40 по местному времени.

Мы проходили практику в окрестностях озера Ольхон. По вечерам мы частенько слушали «Голос Америки». Однажды ночью я допоздна заслушался и решил забраться на сопку, что была рядом с лагерем – метров 200 высотой, покрыта лиственницей.

Ночь была светлой – примерно, последняя четверть луны, и небо было в облаках. Уже недалеко от вершины я заметил огоньки. Меня это и удивило, и испугало. А в руках у меня была радиола и блок питания. Я положил все на землю и пошел в обход. Чем ближе я подходил, тем яснее становилась у меня голова, тем больше ощущал прилив сил. Какое-то странное состояние комфортности. Но все же когда я увидел нечто такое, я опешил и замер. Эти нечто были похожи на что-то круглое, весьма отдаленно похожее на грушу, без видимых конечностей. Но очень характерная деталь – ближе к верху, по-видимому, к голове, были два ярких «глаза». Размеры, как я впоследствии выяснил, небольшие. Высота до 2 метров, ширина до 1 метра, размеры «глаз» с хорошие объективы бинокля.

Как они двигались, я не понял, но вскоре я ощутил тепло одного из них возле себя. Было такое ощущение, что они – это просто воздушное облако. Но я не мог сдвинуться с места. Наступило какое-то приятное оцепенение. Продолжалось это секунд 5–7, потом я смог оторвать руку – очевидно слишком резко – и как-будто прикоснуться к нему. В этот момент я почувствовал страшную боль, от которой закричал ужасным криком. И потерял сознание.

Пришел в себя уже в палатке. Как потом мне рассказали, крик услышали и выбежали. В небе над склоном словно большой прожектор освещал землю. Пока меня искали, этот свет исчез. Рука у меня была красной еще два дня.

За этот случай меня чуть не исключили из университета. Я особо не распространялся.* Спасло то, что призвали в армию. Сейчас мало кто в это верит, считают, что придумал. Но видит Бог, в то время мне меньше всего хотелось разыгрывать кого-то. До этого случая я совершенно не задавался мыслью об инопланетянах или сверхъестественных силах. Только недавно всерьез задумался – мало ли, может кому-то пригодится этот случай.

Игорь Пасько, студент.

* Редакция напоминает своим читателям, что о таинственных и феноменальных явлениях не следует слишком часто говорить в тех местах, где вы проживаете, в трудовом коллективе – это связано с определенным риском, т. к. слишком памятливых и настойчивых очевидцев резиденты негуманоидных цивилизаций стараются тем или иным способом обезвредить. Вместе с тем редакция надеется и рассчитывает на мужественных людей, готовых встать в полный рост перед Инопланетным Чуждым Разумом. Редакция высылает И. Пасько гонорар за публикацию и просит его регулярно информировать Комиссию о всех необычных и неприятных случаях, которые произошли или произойдут с ним после публикации, а также просит И. Пасько проявлять крайнюю осторожность – по имеющимся данным тот, кто хоть однажды собственными глазами видел пришельцев и может засвидетельствовать факт их пребывания на Земле, становится поднадзорным объектом инопланетной резидентуры со всеми вытекающими последствиями.

Живоглот гадрианскии безумный

Мелкий бесоноид, выдающий себя за представителя 18-ой Звездной Цивилизации Гадры.

Антропофаг карликовый злобный с созвездия Альтаира

Преследует начинающих контактеров по ночам и в сумеречное время, доводит до полного сумасшествия. Рост – 3 см, вес 1,5 кг, цвет – зеленый. Внушает контактеру мысль, что земную цивилизацию надо немедленно спасать и что именно для этого с Альтаира прибыла миссия гуманоидов. Контактер, пронизанный идеей «спасения человечества», начинает бегать по редакциям с требованием немедленно опубликовать воззвание ко всем народам и правительствам. В результате контактер попадает в сумасшедший дом. Уклоняющихся от изоляции антропофаги карликовые пожирают. Часто являются психически здоровым контактерам, пребывающим в «белой горячке» и принимаются по необразованности и бескультурью за чертиков обыкновенных горячечных.

Гуманоид Проксимы Центавра

Гаденышеобразная смесь мелкого бесоноида и земного птеродактиля. На допросах под пытками утверждал, что прилетел с Прокаты Центавры на тарелке.

Головорог исполинский чудовищный

Зверообразный гуманоид. Неоднократно задерживался спецмедслужбами Тамбовской области и доставлялся в вытрезвители. После вытрезвления принимал человеческий вид.

Носохвост-дьяволоид зудящий – инфернальный резидент

Одна из разновидностей сатанинообразного гуманоида, регулярно выходящего на контакт с деятелями Уфологических центров. Выдает себя за высокого прекрасного инопланетянина с миндалевидными глазами. Настойчиво требует посетить его «звездолет», утверждает, что излечит от болезней, покажет «прекрасные» планеты, откроет тайные знания, а потом вернет на Землю. Фактически доводит контактера до полного умоисступления, превращает его в законченного идиота, который постоянно рассказывает о своих личных встречах с гуманоидами и посещениях иных миров. Жертвы Носохвоста-дьяволоида образуют всевозможные УФО-центры и УФО-институты, собирают «свидетельства» таких же жертв дьяволоидов и «показания» аферистов-мошенников. Тем самым создается дезинформационное поле, которое способствует конспиративному проникновению в наш мир бесов преисподней, скрывающихся под лжеобразами «прекрасных гуманоидов». Тактика и стратегия дьяволоидов известны с древнейших времен Православной Церкви и просвещенным людям. Но для подавляющего большинства населения все покрыто мраком и ложью, так как средства массовой информации находятся в сатанинских лапах тех же слуг преисподней.

Худ Евг. Несмиян